Войдя в кабинет, У Хён сел за стол. Стикер, отклеенный от зеркала, он ровно прикрепил на край монитора.

Откинувшись на спинку кресла, он перечитывал эти три строчки снова и снова. То просто скользя по ним взглядом, то беззвучно проговаривая губами.

Каждый раз на его лице расцветала улыбка, сдержать которую было выше его сил.

И вдруг он задумался о том, какое определение слову «любовь» он дал для себя в прошлом.

То, чего он никогда не хотел и о чем не просил.

То, что заставляло притворяться глухим и слепым, лишь бы пройти мимо, но чья навязчивость в итоге вызывала лишь отвращение к собственному равнодушию.

Эгоизм, который, прикрываясь словом «жертва», не жертвует ничем, а лишь стремится подчинить себе другого.

Беспечность, что привыкла лишь наблюдать со стороны, а в нужный момент приходит, чтобы переложить ответственность за всё случившееся, требуя при этом утешения своим тревогам и усталости.

Каждый раз, когда любовь использовали как предлог для одержимости и контроля, навязывая обязанности и долг, У Хёна охватывала тошнота.

Они обращались с У Хёном не как с личностью, а как с инструментом для удовлетворения собственных нужд.

Это было утомительно и бессмысленно. Жалко и мерзко. В конечном счете, это вызывало лишь одно желание — сбежать.

Он не мог дать им того, что они просили, но и сам ничего от них не ждал, поэтому любой шип, направленный в его сторону, вызывал лишь раздражение.

Нечистоты, которые годами скапливались в его теле и душе, по большей части состояли именно из этого.

— Но ты с самого начала была другой. Во всем.

Пробормотал У Хён, глядя на желтый стикер.

И впредь будешь другой. Ведь ты — та самая женщина, что перевернула все мои укоренившиеся убеждения.

Он не знал, что должен давать и что способен дать, но в одном он был уверен абсолютно: он искренне хочет дать ей всё, что она попросит.

С детства он схватывал всё на лету, так что, понаблюдав за ней, он наверняка сможет хотя бы попытаться ей подражать. А если в процессе он и сам станет похожим на нее — тем лучше.

Такой подход казался до смешного беззаботным, но даже это приносило ему радость.

Упорядочив мысли, У Хён взял телефон и написал Ён Су сообщение.

[1. Коллега по работе 2. Просто встречаемся 3. Влюбленные]

Пальцы, набирающие текст, приятно покалывало. Особенно когда он печатал «3. Влюбленные» — в груди тоже защекотало.

Слово, которое, как он думал, никогда в жизни к нему не применимо.

[К слову, я за 3-й вариант, так что выбирай с умом.]

Ведь это будет в первый и в последний раз.

Через пару минут от Ён Су пришел ответ.

[Тут и так очевидно, что 3, к чему эти угрозы про «с умом»?]

Её ответ был таким... в её стиле.

Надменное выражение лица и недовольно выпяченные пухлые губы.

Слегка вздернутые уголки глаз и ясные карие радужки.

Упрекающий тон, в котором так отчетливо слышится любовь.

Всё в ней было таким милым и очаровательным, что он рассмеялся как сумасшедший.

Если бы У Хён только мог, он бы прямо сейчас поймал её в свои объятия, сжал так сильно, чтобы перехватило дыхание, и расцеловал каждый дюйм её маленького, чистого лица.

Проведя какое-то время в глупых фантазиях о Ён Су, которая с сегодняшнего дня стала его девушкой, У Хён придвинул к себе письма, лежавшие на краю стола.

Письма от слушателя, которые передала Ён Су, и улики серийного убийцы, оставленные Чхон Го Ын.

Он разложил их на огромном столе, словно карту, и погрузился в поиски какой-либо связи между ними.

Возможно, это просто совпадение. Одно стихотворение было переведено на корейский, другое — оставлено в оригинале.

Единственное, что их объединяло — это были классические стихи, а не та современная поэзия, с которой легко столкнуться в повседневной жизни.

Хотя, даже если это классика, для истинного ценителя поэзии они вряд ли бы показались редкими.

Включив монитор, У Хён начал искать в сети каждое стихотворение из имеющихся у него материалов. Вывод был однозначным: эти стихи точно нельзя назвать широко известными.

С этим вряд ли можно было что-то сделать. Возможно, это расследование — лишь попытка потешить собственное эго.

Дело уже закрыто за смертью подозреваемого, а тело Ким Хи Джэ, не востребованное родственниками, покоится где-то на муниципальном кладбище.

Даже если сейчас он выйдет и заявит, опираясь на эти обрывки стихов, что Ким Хи Джэ на самом деле жив, ему никто не поверит, а в лучшем случае сочтут сумасшедшим.

Слабые улики не могут отменить приговор. Тем более, если эти улики — лишь плод случайных совпадений.

Мир уже вынес свой вердикт. Двадцатидевятилетний Ким Хи Джэ, убивший пятерых человек, включая собственного отца, покончил с собой, поплатившись за свои чудовищные преступления.

Бред сивой кобылы, который и слушать тошно. Такое «возмездие» — это скорее незаслуженная почесть для убийцы.

Более того, если Ким Хи Джэ действительно мертв, то это не расплата, а комфортный покой, который он выбрал сам.

А значит, он должен быть жив. Своей жизнью Ким Хи Джэ должен усвоить, что его грехи нельзя так просто искупить жалкой смертью.

Теперь в его руках оказался лишь один кусочек пазла.

Называть это надеждой пока рано, но это уже не то глухое отчаяние, когда он бился о стену без единого выхода.

Его одержимость Ким Хи Джэ, которая даже ему самому казалась признаком безумия, была безоговорочно принята Чи Ён Су.

Для нее это могло быть просто словами поддержки, но для У Хёна это значило нечто совершенно иное.

Поэтому он снова выдвинул гипотезу.

Если Ким Хи Джэ не умер, что он делает сейчас?

Среди его жертв было множество людей, с которыми его ничего не связывало. Если отбросить кровного отца и репортера Чхон, которая шла по его следу, два трупа во дворе и домработница явно выбивались из общей картины.

Что, если он убил их не от безысходности, чтобы что-то скрыть? Что, если это были убийства ради удовольствия, ради удовлетворения любопытства и больного интереса?

Если так, то этот человек, возможно, и сейчас проникает в чьи-то будни, совершая новые убийства.

И снова мечтая об идеальном преступлении.

Холодный взгляд бегал по бумагам, разложенным на столе. Его разум был так же леденяще спокоен, как и его взгляд, и столь же проницателен.

После долгих поисков он зацепился за одну деталь.

Даты. Даты, когда эти стихи звучали в эфире. Ведомый лишь смутным подозрением, он начал искать информацию.

С января по май. Всего пять стихотворений.

То, что нашел У Хён, было записями об убийствах, произошедших вокруг дат, когда стихи от слушателя зачитывались по радио. Если говорить точнее — датами обнаружения трупов.

***

— Какими судьбами здесь Чха-мамба?

Детектив О Вон Джун, как раз собиравшийся поднести ко рту зажатую деревянными палочками щедрую порциюаппетитной блестящей лапши чачжанмён, открыто продемонстрировал свое недовольство.

— Для тебя у нас ничего нет.

Видимо, один только вид У Хёна напрочь отбил у него аппетит: детектив с раздражением воткнул палочки обратно в слипшийся комок лапши и отодвинул тарелку.

— Как видишь, у нас тут тишь да гладь. Выходной всё-таки, да? Я прав, Хан Су?

Детектив О с размаху хлопнул своей мясистой ладонью по спине сержанта Пак Хан Су, который сидел рядом, уткнувшись носом в тарелку, и уплетал чачжанмен. В этом жесте явно читалось: «Эй ты, бестолочь, твой капитан тут поесть пытается, а ты позволил этому типу сюда впереться, и у тебя еще кусок в горло лезет?»

Кх-кх. Сержант Пак, подавившись лапшой, зашелся кашлем. Кое-как проглотив еду, он вытер ладонью соус, размазанный по губам.

— Ведущий Чха, по какому делу вы к нам?

Сержант подскочил с места, пытаясь взять инициативу на себя вместо капитана О Вон Джуна. У Хён жестом показал ему сесть.

— Вы довольно поздно ужинаете. Впрочем, при вашей неустанной работе пропустить прием пищи — обычное дело.

Он извинился за вторжение с такой дежурной улыбкой, в которой не было ни капли сожаления.

— Но разве одним чачжанменом наешься? Могли бы заказать тансуюк или канпунги, поели бы вместе. Хотите, я прямо сейчас закажу вам пхальбочхэ или охянчжанъюк?

— Да брось, к чему такие сложности. Просто перекусить решили...

— Ну, раз так. Приятного аппетита. Я подожду снаружи.

У Хён бросил взгляд на потемневшее окно. Ах да, и еще.

— Это десерт. Неловко было приходить с пустыми руками.

У Хён поставил на свободное место пластиковый пакет с коробкой, выглядевшей весьма дорого, и многозначительно добавил:

— Ешьте не торопясь, а как закончите — выходите ко мне, капитан О, заодно и еду утрясем. Поговорить надо.

Глядя вслед У Хёну, неспешно удаляющемуся с тем же невозмутимым видом, с которым он и вошел, лицо детектива О потемнело.

Он раздраженно почесал лоб и цокнул языком.

Репортеры, свободно разгуливающие по полицейскому участку — дело привычное, но если это Чха У Хён, ситуация в корне меняется.

Прозвище «Черная мамба» было на слуху не только у полиции и прокуратуры, но и среди самих журналистов. Любое дело, за которое он брался, даже если это была выходка мелкой сошки, на страницах газет раздувалось до масштабов беспрецедентного преступления.

Поэтому во всех полицейских участках новость «Появился Чха У Хён» всегда вызывала неслабую головную боль.

А значит, Чха У Хён ни за что бы не заявился сюда без повода.

Наверняка унюхал что-то, или уже идет по следу.

Что бы это ни было, у О Вон Джуна уже раскалывалась голова.

Уж лучше пусть он тут крутится, чем роет под нас в другом месте, — подумал было детектив, но тут же возмутился: И почему он приперся именно ко мне?!

То, что детектив был ему благодарен за прошлые дела — это одно, но то, что он доставлял кучу проблем — это совсем другое.

У О Вон Джуна больше не было амбиций на повышение, да и лезть по карьерной лестнице — только шишки собирать.

В убойном отделе, где кишат самые отпетые мрази, он насмотрелся всякого дерьма, и за эти годы вымотался достаточно.

Сорокапятилетний детектив О мечтал лишь о том, чтобы поскорее перевестись на должность начальника какого-нибудь тихого сельского участка, спокойно дослужить свой срок и выйти на пенсию.

С такой скромной мечтой в сердце О Вон Джун инстинктивно хотел держаться от Чха У Хёна как можно дальше.

Ладно. Сначала надо поесть.

Детектив О снова придвинул к себе тарелку с чачжанменом. Схватившись за деревянные палочки, торчащие из лапши, как благовония на поминках, он вновь вскипел, хотя только-только успел взять себя в руки.

— Да чтоб тебя! Вся лапша разбухла!

И настроение О Вон Джуна расползлось так же, как и разбухшая лапша в его тарелке.

   ✨P.S. Переходи на наш сайт! Вся история уже готова к прочтению!  ➡️ Fableweaver