Благодаря тому, что У Хён ушел переодеться, в доме воцарилась идеальная тишина, не нарушаемая ни единым звуком.

Ён Су, сидевшая в одиночестве за кухонным островом и потягивавшая пиво, повернулась лицом к гостиной.

Просторная гостиная с огромными панорамными окнами была светлой и приятной.

Даже по одной только мебели можно было безошибочно определить вкус хозяина.

Аккуратно и стильно. На первый взгляд — небрежно, но на самом деле продумано до мелочей. Если присмотреться, становилось очевидно, что каждая вещь стоит на своем месте и выполняет свою функцию.

Но почему-то в глазах Ён Су всё это выглядело как одинокий изолированный остров. Дорогая мебель казалась совершенно новой. На ней не было ни следа человеческих прикосновений.

Ён Су снова повернулась к кухне. Ни одной тарелки, ни одной кастрюли на виду. Разве что стеклянные стаканы на полке рядом с кулером.

То же самое было и тогда, когда он открыл холодильник, чтобы достать пиво. Глядя на этот практически пустой холодильник, Ён Су про себя цокнула языком.

Что он вообще ест дома?

Она невольно сравнила его с холодильником в своей квартире, который всегда был забит до отказа.

Мало того, что пару раз в месяц мама привозила кучу контейнеров с гарнирами и фруктами, там еще лежали недоеденные остатки из доставок, а морозилка ломилась от полуфабрикатов.

Задумавшись, она вспомнила о гарнирах, которые так и не доела, и, представив мамины причитания при следующем визите, слегка поморщилась.

Сколько бы раз мама ни повторяла, что это полезно для здоровья и надо обязательно есть, к некоторым гарнирам она даже не притронулась.

«Я же говорила, что не люблю черные бобы в соевом соусе, они жесткие...»

— Какие бобы?

Она даже не услышала, как открылась дверь, а У Хён, переодевшись в удобную домашнюю одежду, уже стоял совсем рядом.

— А, ничего.

Может, перетащить часть гарниров из моего холодильника в этот? Места-то полно...

С такими мыслями она посмотрела на протянутую к ней руку.

В руке У Хёна был кардиган кремового цвета.

— Наденьте.

— Мне уже не холодно.

— На всякий случай. Я не включал отопление, так что здесь всё равно довольно прохладно.

Решив, что одинокая атмосфера этого дома может быть вызвана витающим в воздухе холодком, Ён Су взяла кардиган.

Когда она просунула руки в рукава просторной кофты, линия плеч съехала вниз. Она была похожа на маленького ребенка, стащившего папину одежду. Ён Су небрежно закатала длинные рукава, полностью закрывавшие даже кончики пальцев, чтобы освободить кисти рук.

— Пойдемте в кабинет.

У Хён, пристально наблюдавший за ней, кивнул в сторону закрытой двери.

***

Подойдя к столу, У Хён взял папку, которую нашел ранее. Он взглядом указал на кресло вошедшей следом Ён Су, предлагая ей сесть.

Дверь в кабинет он намеренно оставил широко открытой. Словно давая негласное обещание: если захочешь уйти, можешь сделать это в любой момент.

Как только Ён Су села в кресло, У Хён протянул ей синюю папку. Сам он присел на край стола, слегка откинувшись назад.

— Что это?

— Сначала посмотрите. Объяснения потом.

Папка, которую она раскрыла у себя на коленях, выглядела очень странно. Старые листы бумаги, вложенные в прозрачные файлы. Записи о чем-то, местами обгоревшие по краям.

Она осторожно переворачивала файл за файлом. На одной странице текст был на французском, на другой — на немецком. Знакомых шрифтов не было.

Сначала она подумала, что это письма. И только когда глаза привыкли к необычной структуре предложений и пробелам, она поняла, что на этих обгоревших листах написаны стихи.

— И зачем вы мне это показываете?

— Переверните на следующую страницу.

Ён Су, недоумевая, всё же послушалась его.

— О... этот стих.

К счастью, это стихотворение было на английском, так что она смогла его прочитать.

Это была «Русалка» Альфреда лорда Теннисона, которую недавно читали в эфире. И из-за которой У Хён примчался к ней, чтобы узнать, кто её прислал.

— Меня интересует, читали ли в «Полуночной колыбельной» другие стихи из тех, что хранятся в этой папке.

Как можно подробнее, какого числа и в каком месяце.

— И, в конечном счете, кто именно присылает эти стихи, почему он их присылает, или, может, были еще какие-то послания...

— Впервые стихи от этого слушателя пришли где-то в начале года. Вскоре после Нового года, когда у нас был сумасшедший дом из-за реорганизации эфира. Но чтобы ответить на остальные вопросы, мне нужно понимать, почему вас, Чха У Хён, это так интересует.

Скрестив мощные руки на широкой груди, У Хён стиснул челюсти, сжав губы в тонкую линию. Он глубоко вдохнул и выдохнул; рубашка на его груди поднялась почти на ладонь и снова опустилась.

У Хён раздумывал, с чего начать и сколько рассказать.

Он много раз спрашивал себя, не проявляет ли он излишнюю одержимость делом, по которому уже давно вынесли вердикт.

Не пытается ли он ворошить прошлое просто для того, чтобы избавиться от чувства вины и сожаления об инциденте, который давно стал историей.

События, из-за которых он годами, десятки раз отчаивался, винил себя, и которые в итоге похоронил, смирившись, а не признав поражение.

Как было бы здорово, если бы можно было просто выбросить это из головы... Но каждый раз, когда он вспоминал ту бессмысленную, трагичную смерть, его подозрения не утихали, а лишь росли с каждым днем.

— Я хотел вас просто подвезти...

Слегка упорядочив мысли, У Хён потер подбородок ладонью и пробормотал. Ён Су вопросительно посмотрела на него: «К чему это?». У Хён пожал плечами.

— Потому что рассказывать об этом на трезвую голову слишком тяжело.

История, в которую вплетена смерть молодой коллеги-репортера, и дело об убийстве, которое когда-то прогремело на всю страну.

А также о том дне, когда он, как репортер и как её старший коллега, стал косвенной причиной её смерти.

***

Одна из деревень в Ичхоне, провинция Кёнгидо.

Этот небольшой элитный поселок, сплошь застроенный двухэтажными особняками и таунхаусами, был местом, куда съезжались на пенсию именитые деятели, желающие насладиться спокойной старостью.

Отставные офицеры, профессора университетов, главврачи больниц, бывшие депутаты, главы средних предприятий, мастера культурного наследия и так далее. В основном люди от конца пятидесятых до семидесяти лет.

И в этой мирной деревне однажды, без малейшего предупреждения, вспыхнул пожар.

Несколько пожарных машин, прибывших на рассвете, непрерывно поливали мощными струями воды бушующее пламя.

Сразу за домами начинался березовый лес, поэтому пожарные тушили огонь на пределе нервного напряжения. Операция, начавшаяся с первыми лучами солнца, завершилась лишь к полудню, когда солнце стояло в зените.

Безоблачное, ясное небо заволокло едким дымом, поднимавшимся от сгоревшего особняка. К счастью, огонь не успел перекинуться на лес — сгорела только половина дома.

Но главная проблема была в другом.

Выяснилось, что то, что казалось обычным пожаром, было спланированным поджогом.

Тело, найденное в сгоревшем доме, принадлежало хозяину особняка — мужчине в конце пятидесятых годов. Всемирно известному скульптору Ким Сан Ёну.

— Причиной смерти стало удушье из-за пожара, но Национальная служба судмедэкспертизы установила, что до этого он получил удар по затылку и находился без сознания. Очаг возгорания находился в прихожей, но сильнее всего выгорела его подземная мастерская.

То же самое было написано и в отчете пожарной инспекции.

В качестве горючего использовался керосин, которым обычно заправляют зимние обогреватели. Следы керосина были разбрызганы от подвала до первого этажа.

Это был явный поджог. Поначалу ходило много разговоров о том, был ли поджог совершен, чтобы скрыть убийство, или же убийство с поджогом планировалось изначально. Однако...

— Тело Ким Сан Ёна оказалось не единственным, которое нашла следственная группа.

У Хён продолжал объяснять спокойным, лишенным эмоций тоном, словно вел выпуск новостей.

— В гостевой комнате на первом этаже нашли тело задушенной домработницы, а во дворе откопали еще два трупа, пролежавших там довольно долго.

Таким образом, это было дело о четырех погибших, точнее, убитых людях.

Главным подозреваемым стал Ким Хи Джэ — сын скульптора Ким Сан Ёна.

На тот момент ему было двадцать девять, и он вернулся в Корею меньше года назад после того, как жил в Ньюкасле, Австралия, со своей разведенной бывшей женой.

По словам соседей, он был тихим, неразговорчивым и старался не привлекать к себе внимания.

Он редко выходил из дома, а если кто-то случайно встречал его и пытался поздороваться, он был настолько стеснительным, что тут же опускал голову и убегал.

По мере того как он рассказывал, смутные воспоминания Ён Су становились всё более отчетливыми.

— Дело о поджоге и убийстве в деревне Сахян. Преступником оказался сын, и тогда же... убили одного репортера...

У Хён кивнул.

— Тем репортером была Чхон Го Ын.

Ён Су прикрыла рот обеими руками и резко втянула воздух. Её широко распахнутые глаза мелко задрожали.

У Хён молча сделал глоток пива. Его кадык дернулся, словно он проглатывал не только алкоголь, но и свинцовую тяжесть в груди. Банка с пивом круто наклонилась, и вскоре пустая жестянка со стуком опустилась на стол.

— Ха-а...

Длинный выдох, пропитанный горечью и болью, вырвался наружу вместе с воздухом, который он задерживал, пока пил.

— Сразу после происшествия, пока полиция гонялась за преступником, она, как репортер, начала копать это дело. Пытаясь выяснить, почему и как такое вообще могло произойти.

— …….

— Около трех месяцев она при каждой возможности торчала в деревне Сахян, чуть ли не жила там. Твердила, что преступник обязательно возвращается на место преступления.

Вспомнив лицо юной коллеги, полной страсти и амбиций, У Хён слабо улыбнулся. Но улыбка исчезла так же быстро, как и появилась. В его потемневших глазах отразилась горькая самоирония.

— В тот день. Когда я ответил на тот звонок...