После того как Чу Хон сорвал крупный куш в Лас-Вегасе, влияние «Хосон Групп» росло просто пугающими темпами.
Хотя они и так находились в высшем эшелоне среди компаний, специализирующихся на слияниях и поглощениях (M&A), теперь, когда была завершена финансовая структура, проходящая через множество зарубежных филиалов и частных инвестиционных фондов, стало почти невозможно предугадать, когда и на какую компанию они нацелятся.
Если смотреть только на внешние процессы, всё было абсолютно легально. Однако, чтобы отследить истинные источники финансирования и пути движения капитала, приходилось снимать слой за слоем, и даже тогда проявлялись лишь смутные очертания. Внедрения, происходящие в этих хитросплетениях, походили скорее на внезапные атаки, чем на переговоры: рынок осознавал их присутствие лишь тогда, когда ситуация уже кардинально менялась, словно захваченная врагом из засады.
Узнав об этом, видные деятели политики и бизнеса начали искать пути к «Хосон», а акции компании стремительно взлетели до небес.
И вот сегодня. В галерее «Сонним», принадлежащей его матери, директору Мин, на открытии выставки известного художника собралось множество почетных гостей.
Каждый раз, когда стеклянные двери открывались, в галерею врывался умеренно теплый воздух с улицы, тут же исчезая. Зал уже был переполнен.
Периодически раздавался звон бокалов с шампанским, а официанты с подносами гибко и проворно скользили сквозь толпу. Знаменитости, знакомые друг с другом максимум через пару рукопожатий, обменивались приветствиями, нацепив на лица дежурные, фальшивые улыбки.
Некоторые, понизив голос до шепота, вели беседы, словно оценивая стоимость выставленных картин. Но большинство пришло сюда лишь с одной целью: использовать этот шанс, чтобы наладить связи с «Хосон». Наблюдая, как они из кожи вон лезут, чтобы выслужиться перед председателем Пэком и его двумя сыновьями, которые вскоре сойдутся в борьбе за власть, Чу Хон чувствовал лишь тупую усталость.
Блядь. Сил нет. Лучше бы я еще поспал.
Всё равно максимальная цена за эти картины уже фактически определена, как и то, кто именно заберет их себе — всё решалось за кулисами. Глядя на эту нелепую комедию, он не мог избавиться от циничных мыслей.
Секретарь Кан, стоявший рядом, заметил, что Чу Хон сегодня особенно напряжен, и нервно переминался с ноги на ногу, то и дело поглядывая на босса.
В последние несколько дней младший господин, который и так славился своими непредсказуемыми, отмороженными выходками, выглядел откровенно не в духе. Если быть точным, это началось около недели назад. В один день он вообще пропал с радаров, занимаясь бог знает чем, а со следующего дня начал вести себя так, словно в него вселился бес развлечений — в открытую кутил или с головой уходил в дела, не имеющие отношения к работе.
То валялся в изнеможении посреди теннисного корта, то вдруг заявлял, что хочет прокатиться, брал спорткар, мчался в Канвондо и возвращался обратно, то и дело проверяя телефон... Очевидно, что-то его сильно вывело из себя...
Однако вскоре секретарь Кан начал смутно догадываться о причине этого недовольства. Взгляд Чу Хона, излучавший убийственную ауру — казалось, он готов в любую секунду схватить кого-нибудь за грудки и впечатать в пол, — был устремлен в одну точку. Секретарь Кан проследил за его глазами.
В углу галереи, с идеально прямой осанкой, не знающей даже намека на сутулость, стоял старший господин. Пэк Тхэ Джу.
Хотя внешне оба брата явно унаследовали черты председателя Пэка, их характеры и манеры поведения отличались как небо и земля. Если и было у них что-то общее, так это подавляющая аура, недоступная обычным смертным, — следствие того, что они всю жизнь стояли на вершине иерархии, не прогибаясь ни перед кем.
Рядом с Пэк Тхэ Джу была та самая женщина, о которой ходило столько слухов. Хрупкая, но при этом с отличными пропорциями и длинными ногами, обладательница белоснежной кожи и потрясающей красоты. Неудивительно, что взгляды всех присутствующих в галерее были прикованы к этой выдающейся паре.
Однако Чу Хон тоже привлекал не меньше внимания, но при этом хмурился так, что на лбу собирались складки. Секретарь Кан решительно не понимал, в чем дело. Отношения между братьями и так никогда не были теплыми, но чтобы дело дошло до такой открытой вражды...
Пока секретарь Кан ломал голову, стоя рядом, Чу Хон не отрывал глаз только от одного человека.
Ю Ха Джин.
Это лицо, улыбающееся так чисто и невинно, словно ничего не произошло, было чертовски красивым. В нем вспыхнуло садистское желание: подойти прямо сейчас и сорвать эту маску, вытащить наружу то раскрасневшееся, насквозь промокшее лицо, которое он видел в тот день.
— Блядь, еще и улыбается.
— ...
Когда он, издав саркастичный смешок, тихо прошептал это, секретарь Кан вздрогнул и отступил на шаг. Дело в том, что в этот самый момент секретарь с умилением смотрел на маленького мальчика, пришедшего в галерею за руку с мамой, и тоже улыбался.
Оставив ему ебаное сообщение в духе «для перепихона сойдет», она растворилась как дым. Он долго пялился на эти слова, не веря своим глазам, прокручивал в голове сцены той ночи, пролетевшие как иллюзия, а потом вдавил педаль газа в пол и, как безумный, помчался в Уольсонвон.
Ха Джин, которая как раз возвращалась с утренней пробежки и столкнулась с Чу Хоном, даже не моргнула. На ней была ветровка с длинными рукавами, застегнутая под самое горло, и облегающие тренировочные штаны, подчеркивающие её стройные ноги. Эта одежда идеально скрывала все следы, оставленные им минувшей ночью.
Своим равнодушным взглядом она словно говорила: «Разве мы не договаривались, что всё именно так и будет?», проходя мимо него.
— Хнык, подожди, слишком сильно. Обними меня...
В памяти всё еще было свежо воспоминание: как он крепко обнимал и целовал дрожащую от наслаждения женщину, в которую вколачивался всю ночь. Но для Ю Ха Джин это, видимо, вообще ничего не значило — на её лице не было ни капли тепла.
Чувство было неописуемо паршивым, и, как назло, в этот момент ему вспомнилось...
— Какой же ты мусор.
— Тебе нужно встретить такую же стерву, как ты сам. Чтобы ты понял, каково это — когда с тобой обращаются как с дерьмом.
— Знаешь, ты просто невыносимый ублюдок. Ты в курсе?
— В тебе нет ни капли человечности. До тошноты. Как ты можешь делать вид, что той ночи вообще не было?
Голоса бывших любовниц, которые когда-то бросали ему эти ядовитые слова.
Получается, сейчас он на собственной шкуре понял их чувства? Тех женщин, которых он использовал на одну ночь и выбрасывал за ненадобностью. Это что, какой-то метод зеркальной терапии? В голову лезла всякая чушь.
Однако гордость Чу Хона не позволяла ему вести себя как побитая собака. Женщина изо всех сил держала покерфейс, ничем не выдавая своих эмоций, и он не собирался подыгрывать её игре.
В конце концов, это он тогда пошел на принцип: «Ладно, давай переспим. Посмотрим, что будет». Именно он затащил её в постель.
Вот почему они уже неделю разыгрывали спектакль в Уольсонвоне, делая вид, что друг друга не существует, и ведя скрытую войну нервов. Но сейчас, видя, как она стоит рядом с Пэк Тхэ Джу и они о чем-то шепчутся, он не мог не взбеситься.
И всё же...
Пристально разглядывая надменную и непорочную Ха Джин, он вдруг заметил нечто странное. Если ему не показалось, ей было явно не по себе. Учитывая её стервозную натуру, он думал, что она будет стоять и улыбаться, как манекен, но...
Её брови иногда едва заметно сходились, она слегка покусывала нижнюю губу и незаметно переносила вес с правой ноги, словно ей было больно на неё наступать, а затем снова опиралась на неё.
***
Пэк Тхэ Джу, как всегда, выглядел как живое воплощение идеала, вызывающее зависть и восхищение у окружающих.
Он казался лишенным эмоций и высокомерным, но в нем не было ни капли легкомыслия или подлости. Вероятно, родись он в другую эпоху, его бы без сомнений назвали аристократом.
Решив, что они уже достаточно продемонстрировали свою близость перед публикой, Ха Джин, державшая Тхэ Джу под руку, высвободилась. Пэк Тхэ Джу скосил на неё взгляд, и Ха Джин, максимально понизив голос, прошептала:
— Ноги... немного болят. Туфли красивые, но очень неудобные.
Пэк Тхэ Джу, пристально посмотрев на её покрасневшие ступни, выглядывающие из-под туфель, ответил, не дрогнув и мускулом:
— Терпите. Боль — это временно, а такие мероприятия бывают нечасто.
— ...
А, точно. Она на мгновение забыла, что Пэк Тхэ Джу — это ублюдок, от которого стынет кровь. Плотно сжав губы, Ха Джин убрала взгляд, полный презрения, и уже собиралась отвернуться, как вдруг...
Обычно холодные глаза Пэк Тхэ Джу слегка сузились, словно он что-то заметил, и в следующую секунду его рука легла на шею Ха Джин.
— ...
— Эти следы стоило бы замазать получше.
...Она думала, что со временем они сами исчезнут, но у него оказался поразительно острый глаз. Поняв, что это то самое место, где её недавно безжалостно кусал и сосал Пэк Чу Хон, Ха Джин вздрогнула и уже хотела отбросить его руку, когда низкий голос прозвучал прямо над ухом:
— Стой смирно.
— ...
— Пэк Чу Хон смотрит.
Действительно, она уже некоторое время чувствовала на себе чей-то пристальный взгляд... Слегка приподняв глаза и оценив, где стоит Пэк Чу Хон, Ха Джин плотно прижалась к Пэк Тхэ Джу. Прикрыв рот рукой, она прошептала ему на ухо:
— Я сама разберусь.
Не имея ни малейшего понятия, о чем они шепчутся, Пэк Чу Хон нахмурился.
