Онлайн чтение книги Тебе, кто называл меня блудницей Dear you who called me a prostitute
1 - 51

50

Одной лишь догадки хватило, чтобы у него закружилась голова, дыхание стало прерывистым. Неизвестное возбуждение обожгло и взметнулось где-то в глубине его существа, раздирая изнутри.

Чушь собачья.

А может быть, он сам ждал, чтобы это превзошло даже его бога.

На лице женщины, потерявшей терпение из-за заминки Хьюго, проступила жажда. Облизав пересохшие губы, Роэллия толкнула застывшего мужчину и сама вскарабкалась сверху.

Почему он медлит? Ведь я просила — всё, без остатка, до последней капли, так почему же…

Роэллия с затуманенным взглядом высокомерно посмотрела на мужчину, оказавшегося под ней. Жгучая, вот-вот готовая вспыхнуть, жара спала, но жажда не утолилась.

Она хотела вырвать из него ещё больше. Всё до конца, подчистую, так, чтобы иссушить его, словно сено под обожествляемым им солнцем.

Девушка впилась в губы мужчины, который когда-то шептал, что она — ничто, всего лишь жалкая крыса из сточной канавы.

Расплавившийся, ставший кашей мозг не позволял мыслить здраво, и всё её существо оплели озлобленные инстинкты.

Вновь пойманные губы мужчины были холодными и чистыми на вкус. Чем ближе она прижималась к его коже, тем сильнее ощущала исходящую от него святую силу, и это опьяняло. 

Но высохшей на ощупь коже этого оказалось мало. Ей хотелось быть в нём глубже, вязко, до нутра. Разве не в природе всякого растения тянуться к влаге? Словно вьюнок, тонкие пальцы нырнули под его одежду. Блуждая возле напряжённого пресса, она инстинктивно скользнула ниже, к линии брюк.

В тот миг мужчина резко сел, перехватил её руку и с трудом выдохнул. Зажмурившись, стиснув зубы и явно что-то подавляя в себе, он выглядел даже смешно.

Она всмотрелась в его нахмуренное лицо и стиснутый рот, из которого вырвался приглушённый стон, и лениво спросила:

— Вы боитесь?

На искажённом лице медленно поднялись веки. Под лунным светом глаза паладина сверкнули хищным блеском, но смятения в них не было. Его губы изогнулись в насмешке.

— Опьянив меня до такой степени, думаешь, что теперь мне вдруг стало страшно? 

Задыхаясь от прерывистого, возбужденного дыхания, он неловко обхватил её и сдавленным шёпотом произнёс:

— Бояться должна ты.

Даже не ведая, что ты тронула во мне…

В одно мгновение он сжал её шею и снова вгрызся в губы. Поцелуй был куда более плотным и откровенным, чем мигом ранее. Толстый язык вторгся в приоткрытый до предела рот, подхватил её язычок и спутался с ним в беспорядочном, грязном вихре.

Чем громче становился влажный, липкий звук, рождённый трением ртов, тем сильнее в тело Роэллии вливалась святая сила паладина. Она судорожно напрягла бёдра, зажав его между ними, и из его горла вырвался сдавленный стон.

Когда Роэллия потянула руки к его обнажённой коже, он перехватил их, завёл за спину и прижал блудницу к себе, одновременно резко подавая бёдра вверх.

— Хн!..

Возбужденный член, давно распиравший одежду, снова и снова упирался в пропитанное женским соком бельё, больно вдавливаясь в лоно.

Толстые слои одежды между ними только мешали. Роэллия знала — то, что он прятал в глубине, подарит ей куда более сильное удовольствие, чем язык. Но пока что вкусить его до конца не удавалось, и это сводило девушку с ума.

А то, что он держал её будто в оковах, лишь подстёгивало жажду Роэллии. Разгорячённая влага стекала из неё и доводила до щекочущего безумия. Она нетерпеливо дёрнула бёдрами, и тогда мужчина обхватил её так крепко, что ей стало трудно дышать, и всё так же яростно терзал её членом сквозь одежду. Чтобы не дать ей вымолвить ни слова, он вновь запечатал губы поцелуем и высасывал язык до боли.

Роэллия жадно глотала через поцелуй сладкие потоки святой силы и в то же время извивалась бёдрами. Каждый раз, когда он с силой подавался вперёд, зуд внутри немного утихал.

Словно решив утопить её до конца, он вливал в неё свою силу в таком объёме, что душа Роэллии содрогалась. Могучая энергия хлестала так, что она не могла больше оставаться в ясном сознании. Роэллия судорожно обвила его талию ногами, застонала, впившись зубами в свою нижнюю губу.

Она знала — это язык жнеца, тащившего её в пасть смерти. 

Но остановиться не могла, слишком сладок был запретный плод, опутавший её язык.

⊱⋅ ────── ❴ • ✿ • ❵ ────── ⋅⊰

Женщина рухнула без чувств и уснула в объятиях Хьюго. 

Она сама безрассудно кинулась на него, а теперь, будто опьянев от святой силы, прильнула к нему, несколько раз всхлипнула и, обессилев, провалилась в сон.

Хьюго, обняв это крохотное, рухнувшее в его руках тело, так и просидел, не шевелясь, до самого рассвета.

Всё то яростное, разом опьянявшее благоухание исчезло. Волны мощных ощущений, что обвивали его целиком, развеялись бесследно. 

Наступил привычный момент без запаха, без чувств, но та однажды обрушившаяся буря уже сотрясла его нутро.

Смешавшиеся краски не могут вернуться к прежнему цвету. 

Не испытай он этого — не узнал бы, но раз уж узнал, обратной дороги нет. Для покаяния и раскаяния слишком уж глубоко в нём укоренилось сомнение, свернувшееся клубком.

Хьюго раскрыл ладонь, призывая святую силу. На руке вспыхнуло яркое синее пламя. Когда в глазах проступила Печать Святости, пламя мигом обернулось цепями и закружилось вокруг него. Раздался звон, и доказательства в одно мгновение исчезли у него на глазах. Он совершил, несомненно, грех против храма Адеморса, но сила его не исчезла.

Сила отступника подлежит уничтожению. Говорили, что её отбирает сам Бог, но исподволь шептались, что сам храм насильно её изымает. Однако подобное случалось в истории столь редко, что можно пересчитать по пальцам. Жрецы или паладины, владеющие священной силой, куда чаще погибали в сражениях с еретиками или в вихрях войны, нежели предавали Бога.

И что же будет со мной?

Он не отверг Бога, и всё же в его верном сердце поселилось падение.

Да, проникновения не было, но он обнял эту женщину. Он целовал её всю ночь, он делился с нею силой, он был до неоспоримости пленён ею. Разве это не предательство?

И более всего — он не мог видеть в ней «ведьму».

Как она и сказала: пользоваться силой бога не значит быть богом; так, может, и сам факт владения иной силой ещё не делает кого-то «ведьмой»?

Ведь существуют в мире маги, черпающие мощь не из святости. Пусть их и немного, и лишь признанные во всём континенте обретают право называться «мастером магии»…

— У-у…

Женщина вздрогнула от холода рассветного ветра и пошевелилась во сне. Хьюго бережно поправил сползший с плеч плащ и устремил взгляд на горные вершины, где вставало солнце.

Солнце Адеморса, скорчившееся во тьме, медленно расправило плечи над землёй.

Его грех, скрытый завесой ночи, явственно проступил под светом солнца. Он медленно выдохнул, встречая взглядом надвигающееся светило.

Он ждал, что палящие лучи низвергнут на него кару, но солнце, зависшее над его головой, было, как всегда, лишь горячим и бесчувственным.

Неужели Господь не отверг меня?

Или же с самого начала Он никогда меня и не принимал? Если нет — то почему только со мной Он так жесток?

Нечестивые сомнения подняли голову. 

Чем больше копилась в нём святая сила, тем бледнее и бесцветнее становился его мир. Он не ощущал боли, не чувствовал даже щекотки, и уж тем более никогда не испытывал ни трепета, ни восторга. Когда он был мальчиком, это казалось ему странным.

Даже видя красавиц, о которых шептались другие мальчишки, даже взирая на воина, что возвращал десятки тысяч еретиков в лоно Господа, даже наблюдая за тёплым сиянием жреца, исцеляющего больных — он не чувствовал ничего.

Папа Люциул утверждал: и это тоже испытание, устроенное Богом, чтобы закалить его и сделать своим воплощением; нужно лишь терпеть и выстоять. Хьюго ещё сильнее гнал себя на тренировках. Он верил: если у него есть тело, избранное Богом, и дарованная святая сила, значит, такова его судьба — быть употреблённым по назначению.

Но чем дальше, тем яснее юноша ощущал: сам он становится чужд человеческому.

Живое орудие, не больше и не меньше.

Чем больше он подчинялся Богу, тем дальше уходило ощущение, что он живой. Хьюго дышал, но не чувствовал, что живёт.

Однако прошедшая ночь была иной.