Глава 47. Невыносимая привязанность (18)

— С каких это пор верховный советник двора подчиняется приказам какой-то графской дочери?

— Не какой-то дочери графа, а будущей императрицы, — поправил Оскар. — Нареченной императрицы, которая загодя разгадала замысел врагов и уберегла нас от тяжких потерь. К тому же… Леди Сноу посмотрела на меня так, словно разорвет на куски, если я ослушаюсь ее воли.

Как Оскар и ожидал, угрюмый взгляд Херейса заметно потеплел.

— Признаться, мне стало искренне страшно, — добавил верховный советник.

— Вот как.

— Ах да, вдовствующая императрица пыталась навестить вас несколько раз, но я выпроводил её под предлогом того, что Ваше Величество находится в критическом состоянии и нуждается в абсолютном покое.

— И правильно сделал. А что с Чесли?

— Его состояние внушает глубокую тревогу. Лекари делают всё возможное, но он до сих пор не пришёл в сознание.

Едва Херейс попытался подняться с постели, Оскар тут же подставил ему плечо, поддерживая под руку.

— Вам нужно еще немного отдохнуть, Ваше Величество.

— И позволить Чесли умереть, пока я прохлаждаюсь в постели?

Оскар осторожно вёл его вперёд, продолжая тихо ворчать:

— Ваша безопасность должна стоять превыше всего, Ваше Величество. В этот раз следовало в первую очередь спасать вас, а не людей графа. Если подобное повторится — умоляю, думайте прежде всего о себе.

— Я едва избежал смерти не для того, чтобы выслушивать твои нотации, герцог.

— Это не нотации, мой господин, а искренняя забота. Если вы оступитесь, вся империя рухнет в бездну.

Пропуская мимо ушей нескончаемые сетования Оскара, Херейс вошёл в лазарет, где лежал Чесли. Лекари тут же склонились в глубоком поклоне и почтительно отступили назад.

Рыцарь был сплошь покрыт повязками: бинты скрывали не только лоб, но и шею, руки, ноги. Там, в погружённом во тьму подземелье, времени на осмотр не было, и Херейс даже не подозревал, насколько страшные увечья получил его соратник.

Император положил ладонь на голову рыцаря. Белое сияние в один миг разлилось с головы до пят, окутав Чесли. Могущественная исцеляющая магия принялась стягивать раны, сращивать сломанные кости и восстанавливать разорванные ткани.

Сам Херейс был далеко не в лучшей форме, поэтому исцеление даже одного человека давалось ему с колоссальным трудом — лоб императора мгновенно покрылся крупными каплями пота. Лекари и Оскар затаили дыхание, с ужасом замечая, как белки его глаз наливаются алым от лопающихся сосудов.

Наконец свечение угасло. Херейс слегка похлопал Чесли по щеке, и рыцарь со слабым стоном приоткрыл тяжелые веки. Его мутный, блуждающий взор не сразу, но сфокусировался на лице императора.

— Мой господин!.. — он рванулся было подняться, но Херейс твёрдо удержал его за плечи, заставляя лечь обратно.

— Очнулся — и хорошо. Отдыхай.

— Б-благодарю вас!.. И прошу простить мою...

— Благодарность принимается, а вот извинения оставь при себе.

Херейс уже развернулся, чтобы покинуть лазарет, когда в дверях показался Адриан.

— Ваше Величество, в подземелье обнаружили тело Одерика. Ему отрубили кисти и ступни, а лицо было изуродовано, из-за чего на опознание ушло немало времени.

Херейс подавил вздох и прикрыл глаза. Вместо полного ярости и жажды убийства взгляда изменника в его памяти отчетливо всплыли дни, когда они сражались плечом к плечу. Он как сейчас слышал его зычный голос, когда Одерик, яростно вращая покрытым шипами клинком, кричал: «Отступайте, мой господин! Я задержу их!»

«Я думал, что стать вашим рыцарем — великая честь, но вся наша жизнь превратилась в бесконечную бойню...»

«Мне обещали, что, по крайней мере, жить станет не так тяжко».

Поверх некогда доблестных воспоминаний блеклым эхом накладывались малодушные слова предательства.

Что ж, должно быть, Одерику и впрямь пришлось несладко. Когда раз за разом разишь врагов ради защиты людей, а взамен вместо благодарности получаешь лишь ропот и проклятия, это выжигает душу. Служить рыцарем при правителе, которого все считают безумным, упивающимся кровью тираном, должно быть, стало для него невыносимой мукой.

— Сир Вант... — Херейс повернулся к ожидавшему ответа Адриану. — Попав в коварную ловушку в подвале, он лишился рук и ног, но до последнего вздоха отчаянно пытался защитить меня и пал смертью храбрых.

Знавший правду Чесли едва заметно вздрогнул. Адриан, которому уже успели доложить о вонзившихся в руку императора железных шипах, тоже не поверил ни единому слову.

Однако Херейс твёрдо отрезал, ставя точку:

— Это была благородная смерть.

***
Тем временем Элеонора не сомкнула глаз ни на минуту, в тревоге ожидая вестей из императорских покоев. Оскар безупречно исполнил её замысел: столичные вестники и уличные слухи разнесли новость прежде, чем заговорщики успели опомниться. Вдовствующая императрица тоже пыталась действовать без промедления, но герцог Тейлор оказался на шаг впереди.

— Право, не верится, — тихо произнесла Сисиль, убирая со стола чайные чашки. — Подумать только, Его Величество поставил жизни таких ничтожных простолюдинов, как мы, выше собственной...

— И люди действительно в это верят? — спросида Элеонора.

— Поначалу, конечно, шептались, будто все это выдумка ради обеления его имени. Но нашлись очевидцы, которые были у особняка Сидиса. Они подтвердили, что рыцари императора вели раскопки с предельной осторожностью, стремясь спасти каждого пострадавшего.

Когда Сисиль ушла, унося поднос, Элеонора прикрыла глаза. В ее мыслях тотчас возникло то жуткое, погруженное во тьму подземелье, оглашаемое лишь завыванием бури.

«Не раскрывай свою силу. Скрывай ее до самого конца. Только так ты будешь в безопасности».

«Так будет лучше, Элеонора».

Вокруг неистово ревел смерч, рожденный магическими камнями, но, как ни странно, тихий голос Херейса звучал на удивление отчетливо. И его улыбка... Та слабая улыбка, от которой ее сердце болезненно сжалось.

Элеонора медленно прижала ладонь к груди. Стоило ей подумать о Херейсе, как сердце пронзала тупая боль. Раньше она сострадала ему, но никогда еще эта жалость не отзывалась столь глубокой тоской.

В этот момент из-за дверей гостиной раздался зычный голос слуги:

— Его Императорское Величество!

Элеонора поспешно поднялась навстречу вошедшему Херейсу и внимательно всмотрелась в его лицо. Он выглядел бледнее и осунулся сильнее обычного, но всё же держался куда лучше, чем во время их последней встречи в подземелье. Девушка мысленно облегчённо вздохнула. Правое предплечье императора было туго замотано бинтами.

— Не ожидала, что вы лично пожалуете ко мне, Ваше Величество, — произнесла она. — Знай я, что вы пришли в себя, я бы сама навестила вас.

— Разве влюбленному мужчине не положено мчаться к своей избраннице, едва он откроет глаза?

— Вы так ворчали, твердя, что вам претит эта затея, а сами раз за разом безупречно отыгрываете роль.

Херейс усмехнулся. Он опустился на софу и указал на место напротив себя. Дождавшись, пока Элеонора сядет, император тихо спросил:

— Ты не ранена?

Этот человек сам едва избежал гибели и перенёс страшные муки, но сейчас первым делом думал о ней. От этой неожиданной заботы к горлу Элеоноры подступил ком.

— Нет, я более чем здорова.

— Твой голос звучит излишне колко.

— Вам показалось. — Херейс был в безопасности, народ превозносил его имя. Все шло в точности по ее замыслу, но Элеонора никак не могла взять в толк, на глаза наворачивались слезы. — Как вы себя чувствуете? Лекари должным образом позаботились о ваших ранах?

— Да. Благодаря твоим стараниям я в один миг превратился в милосердного государя, пекущегося о благе простого люда. Зачем ты это устроила?

— Это я должна спросить вас об этом. У вас и прежде было немало возможностей очистить свое имя. Герцог Тейлор далеко не глуп, он вполне мог бы пресечь любые гнусные толки даже в ваше отсутствие во дворце. Почему же вы всякий раз безразлично отбрасывали собственную честь?

— Разве так важна эта пресловутая честь?

— Важна. По крайней мере, она способна поднять боевой дух тех, кто верит в вас и следует за вами, и утешить тех, кто трудится ради вас.

— Пожалуй, ты права.

— Мне кажется... Вы намеренно взвалили на себя бремя всеобщего презрения и дурной славы лишь потому, что планируете передать престол кому-то другому, а сами — безмолвно исчезнуть.

Лицо Херейса на миг окаменело, но тут же приняло привычное бесстрастное выражение. Элеонора не упустила эту секундную перемену.

— Моя догадка верна?

— И что ты сделаешь, если это так? Пустишь новый слух?

— Неужели жив кто-то еще из рода Дельгадо?

— А разве трон непременно должен занимать Дельгадо? — Херейс устремил на неё проницательный, глубокий взгляд. — Мир должен научиться существовать и без нашей крови. Разве я не прав?

Элеонора прищурилась, отчаянно пытаясь разгадать его истинные помыслы, однако на его лице и в отрешенном взгляде, как и всегда, не отражалось ровным счетом ничего.

— Мне это не нравится.

— Неужели ты так страстно жаждешь стать супругой императора? Что ж, в таком случае я готов исполнять роль государя до конца твоих дней.

— Вовсе нет. Мне претит сама мысль о том, что имя Херейса Дельгадо останется запятнано позорной клеветой. Если вы всем сердцем желаете уединенной и мирной жизни, я безропотно помогу вам обрести ее. Но я не допущу, чтобы вы ушли под шквалом незаслуженных проклятий. Когда бы вы ни решили покинуть престол, имя Херейса Дельгадо пребудет незапятнанным и ослепительно воссияет на просторах всего этого материка.

Херейс пристально вгляделся в лицо Элеоноры, горевшее непоколебимой решимостью, а затем тихо, искренне рассмеялся:

— До чего же ты упряма. Покойному графу Сноу, должно быть, приходилось с тобой несладко.

— Отец всякий раз пребывал в крайнем замешательстве от моих выходок.

— Что ж, если родному отцу не удалось сломить твой нрав, то куда уж с этим справиться мужу. Поступай как знаешь.

— Не сомневайтесь, именно так я и сделаю.

— И ещё… — сорвалось с губ Херейса прежде, чем он успел полностью осознать собственные слова. — Знаешь, приятно было услышать своё имя после стольких лет забвения. Отныне, когда мы остаёмся наедине или обстановка не требует строгого этикета, зови меня просто по имени.

— Простите? — Элеонора растерянно округлила глаза, явно не ожидая от него подобного.

Херейса искренне позабавило её крайнее смятение, хотя сам он в эту минуту пребывал в ещё большем потрясении от собственной неожиданной откровенности.

— В конце концов, официальное обращение звучит излишне холодно для двух искренне любящих друг друга сердец.