Глава 67. Разговоры о любви (16)
Элеонора кивнула.
— Я никогда особо не стремилась быть главной героиней. Если посмотреть любую пьесу, жизнь главного героя невероятно тяжела, не так ли? Пусть этим несчастным побудет кто-нибудь вроде маркграфа Каликса.
Элеонора всегда отличалась редкой прямотой, и Херейсу нравилось наблюдать за ней. Сам не замечая, что улыбается, он пристально смотрел на нее, как вдруг ему в голову пришел вопрос:
— Однажды я сказал нескольким людям, которым доверяю, что маркграф Каликс, по-моему, и есть раскалит. Никто не поверил, все лишь отмахнулись со смехом. Но отчего ты так уверена, что маркграф Каликс поклоняется этому богу?
Даже Оскар, самый близкий к Херейсу человек, полагал, что маркграф Каликс может посягать на императорский престол, но никак не может быть раскалитом. Потребовалось немало времени, чтобы убедить его в обратном.
Однако Элеонора, которая, живя на Севере, едва ли имела причины пересекаться с маркграфом Каликсом из далеких западных земель, приняла этот факт на удивление естественно.
— В Арланских горах мамулов ничуть не меньше, чем на Западе. Отец, отправляясь на их уничтожение, всякий раз предупреждал меня: тот, кто вглядывается в зло, может и сам им оскверниться, поэтому всегда нужно быть настороже. И когда однажды имя маркграфа Каликса прогремело столь громко, что слава о нем донеслась до Севера, отец обронил: «Похоже, маркграф Каликс вынашивает иные замыслы, нам следует поостеречься его».
Херейс попытался воскресить в памяти лицо покойного Джейдена Сноу, которого видел всего несколько раз, но оно не всплывало отчетливо. Он и подумать не мог, что человек, которого он едва знал, в далеком северном краю вынашивал подобные мысли. Ощущение было странным.
Те, кто находился рядом, раз за разом целились в самое сердце Херейса, в то время как владыка далеких северных земель хранил непоколебимую верность.
— Если честно, мне тогда было все равно. Север и Запад далеки друг от друга, делить нам почти нечего, так что я считала, что это меня не касается. Но стоило мне оказаться во дворце, как я поняла, почему отец так говорил.
В глазах Элеоноры промелькнула тоска.
— Граф Джейден Сноу был похож на тебя?
— Нет. Внешне на отца больше похожи старший брат и Астер. Но вот характером, как говорят, я пошла в него больше всех.
— Вот как.
Повисла тишина.
Херейс не знал, что полагается говорить в такие мгновения. Стоит ли утешить ее или, быть может, похвалить?
Каждое мельчайшее движение Элеоноры приковывало его внимание: то, как ее пальцы мягко заправляют выбившийся локон за ухо, как приоткрываются и снова смыкаются губы, как вздрагивают веки и ресницы. Она вела себя как обычно, но каждое ее действие казалось ему невероятно медленным.
Он потянулся к ней, сам того не осознавая. Его большой палец коснулся губ Элеоноры и мягко провел по ним. Лишь когда подушечка пальца ощутила мягкость и влагу ее губ, Херейс осознал, что делает, и замер как вкопанный.
Элеонора с удивлением посмотрела на него, а затем, смущенно улыбнувшись, потерла губы тыльной стороной ладони:
— Я снова в крошках от пирога?
Херейс судорожно сглотнул. Что я творю? Неужто моя рука проклята?
Он уже собирался убрать руку, двигавшуюся словно сама по себе, но Элеонора опередила его и перехватила ладонь. Она осторожно потерла кончик его большого пальца своим, стирая невидимые крошки, и лукаво улыбнулась:
— Использовать пальцы Вашего Величества вместо салфетки... Увидь это посторонние, они бы лишились дара речи.
Херейс молча уставился на свою ладонь, зажатую в ее маленькой руке. Он до сих пор не мог взять в толк, что произошло. Сама же Элеонора как ни в чем не бывало отпустила его руку, поправила волосы и обронила:
— Солнце заходит.
Херейс перевел взгляд на окно столовой и, медленно выдохнув, осознал, что все это время едва дышал.
— Закат сегодня на редкость хорош, — отозвался он.
И это было чистой правдой. Льющийся из окна оранжевый свет окрасил серебряные волосы Элеоноры, заставив их отливать мягким золотом. Зрелище было столь прекрасным, что от нее невозможно было отвести глаз.
— В землях Сноу закаты ничуть не хуже. Мне бы очень хотелось показать Вашему Величеству, как багрянец заливает Арланские горы.
— Что ж, когда-нибудь я непременно приеду и посмотрю.
Они умолкли, в тишине любуясь пылающим небосводом и уходящим за горизонт светилом. Когда солнце окончательно скрылось, оставив за краем земли долгий след, они одновременно повернулись друг к другу и обменялись мимолетными, но исполненными тихих чувств улыбками.
***
Персефона в великой тревоге покусывала ногти на больших пальцах.
Франклин приехал? Но как? Герцог Оуэн ни за что бы не позволил. Неужто он проделал весь этот путь только потому, что не желает замужества Элеоноры с императором? И явился наперекор воле отца?
Разумеется, Персефона и сама всей душой желала помешать Элеоноре занять престол. Однако вовсе не для того, чтобы вернуть ее в объятия Франклина.
От величия Элеоноры нам не будет никакого проку. Тем более если слухи о том, что император без ума от нее — чистая правда. Стоит дому Сноу породниться с престолом, и их влияние на Севере возрастет стократно.
Именно ради этого она и плела интриги, силясь втоптать доброе имя подруги в грязь и лишить ее короны. И надо же было Франклину вмешаться в ее расчеты.
Франклин уж точно не позволит очернить имя Элеоноры, ведь он спит и видит, как бы забрать ее себе. Война за территории проиграна, Элеонора по-прежнему остается дочерью Сноу, а значит, Франклин попытается вновь назвать ее своей невестой.
В истории благородных домов извечно велись кровопролитные распри, которые со временем сменялись перемирием. Брачные узы нередко скрепляли мирные союзы, и для Оуэнов сейчас настал самый подходящий миг, дабы протянуть Сноу руку примирения и предложить этот брак.
Неизвестно, согласится ли на это дом Сноу, однако ради спокойствия на Севере, которым они дорожили превыше всего, они вполне могли пойти на этот шаг.
Если Элеонору с позором выдворят из дворца, ничто не помешает ей и Франклину воссоединиться.
Персефоне претила сама мысль об Элеоноре на престоле. Однако, помешай она этому союзу, подруга преспокойно заняла бы место супруги молодого герцога Оуэна.
И как быть? Самым верным выходом стало бы поссорить императора с Элеонорой, дабы безумец лишил ее жизни. Но сейчас, когда мне закрыт въезд в столицу, о подобных замыслах нечего и думать.
Призови меня вдовствующая императрица ко двору чуть раньше, все устроилось бы куда проще.
Вторым способом было затаиться в столице, завести полезные знакомства среди аристократии и постепенно очернять имя Элеоноры. Но увы, ворота города оставались для нее заперты. Она и представить не могла, что застрянет у самого порога, а потому третьего плана у нее попросту не было. Единственное, что сейчас приходило ей в голову...
Если Франклина застигнут, когда он тайно проникнет к Элеоноре и набросится на нее, ей вовек не видать короны. Но этот путь...
...ей претил. Ей до смерти не хотелось видеть, как Франклин вожделеет Элеонору. К тому же, если их обнаружат...
...жизнь самого Франклина окажется под угрозой. Император ни за что не пощадит того, кто дерзнул коснуться его женщины. Стало быть, в моем нынешнем положении остается лишь одно — смиренно наблюдать, как она восходит на престол.
Персефона коротко усмехнулась.
Полно, к чему эта спешка? Мне вовсе незачем мешать ее коронации. Даже когда она примерит венец, способов рассорить ее с императором найдется великое множество. Напротив, сделавшись императрицей, ей придется взвешивать каждый свой шаг, а значит, пошатнуть ее положение станет куда проще...
Да, пожалуй, так будет даже лучше. К тому времени томящаяся ныне в заточении вдовствующая императрица наверняка вернет себе былую свободу, и через нее удастся найти лазейку во дворец.
Все прежние жены были не более чем жалкими марионетками. Истинная власть извечно принадлежала вдовствующей императрице, и грядущий брак не станет исключением. С чего бы Элеоноре отличаться от своих предшественниц? Какая глупость с моей стороны — изводить себя тревогой, пытаясь преградить ей путь к трону. Намного разумнее нанести удар уже после ее коронации.
Стоило ей успокоиться на этот счет, как в покои кубарем влетела Дайан:
— Госпожа! Молодой герцог Оуэн...
Не успела служанка договорить, как дверь с грохотом распахнулась и на пороге возник Франклин. С трудом скрыв замешательство от столь внезапного визита, Персефона нацепила приветливую улыбку и шагнула ему навстречу:
— О боги, молодой господин! Не ожидала встретить вас в подобной глуши...
— Персефона, что, во имя всех святых, ты здесь делаешь? Зачем ты тащилась за мной в такую даль?
— Что?.. Следовала за вами? О чем вы говорите, милорд?..
— Ты ведь сама призналась, что влюблена в меня.
