Глава 78. Ослепительнее солнца (7)
Аурелия побледнела еще сильнее. Прежние императрицы никогда не были такими. Кроткие и пугливые, либо же погруженные в собственные помыслы, они и вовсе не обращали внимания на младших супруг.
Однако Элеонора преспокойно наслаждалась происходящим — так непринужденно, словно всю жизнь провела на поле брани.
Наемный убийца, который когда-то покушался на жизнь самого императора, теперь покорно стоял подле Элеоноры, точно ручной пес. Она явно не была его изначальной хозяйкой, но как же Элеоноре удалось приручить этого негодяя?
Поначалу Аурелия потешалась над тем, что леди Сноу окружает себя безродным сбродом, но теперь понимала: тут следовало не смеяться, а содрогаться от страха. Таким безрассудным людям нечего терять, и ради хозяина, подчинившего их своей воле, они пойдут на любое преступление.
Гордость ее была уязвлена, но выбора не оставалось. К тому же ее колотила столь крупная дрожь, что стоять на ногах не было никаких сил. Аурелия тяжело рухнула на колени.
— Мо... молю, пощадите.
Элеонора выдержала долгую паузу, давая ей сполна испить чашу унижения, и лишь затем сказала:
— По пути к храму меня поджидал Франклин Оуэн. Когда я полюбопытствовала, откуда ему ведомо о моем маршруте, он обмолвился, что прознал о предсвадебном обряде от одной из младших супруг.
— Н-нет, это неправда! Как можно... Он лжет! Он наговаривает на меня, чтобы погубить!
— Много ли северный молодой герцог знает о консорт из императорского дворца, чтобы ее оговаривать?
— Человек его положения прекрасно разбирается в политике, так что ему это раз плюнуть. Он наверняка пытается нанести удар по дому Роджерсов, очерняя меня!
— Хм. Ты знаешь молодого герцога лучше меня, его подруги детства? Он далеко не так умен. Сказать по правде, он настолько непроходимый глупец, что сам вызвался стать рыцарем Его Величества и собственноручно подписал присягу. Редкостный дурак.
Аурелия мысленно вынуждена была согласиться. Пытаться разыграть карту с подобным болваном было ее оплошностью.
— Младшая супруга, я не собираюсь тебя убивать. Так что поднимайся. Мне неудобно разговаривать.
Не собирается убивать? Аурелия резко вскинула голову. На лице Элеоноры играла привычная мягкая улыбка, и узница немного воспрянула духом.
Ну конечно, какая бы власть ни была у будущей императрицы, она не может бездумно лишить жизни младшую супругу. Сделай она это, император мог бы возненавидеть ее, сочтя ревнивой и жестокой женщиной.
К Аурелии вновь вернулась былая уверенность, и она поднялась на ноги. То, что она пускай и ненадолго склонила колени перед Элеонорой, жгучей обидой и досадой отозвалось в ее сердце.
— И когда же я смогу покинуть это место?
— Его Величество намеревался держать тебя здесь вечно, однако я отговорила его. Идем со мной, я провожу тебя во Дворец Лилий.
Элеонора, верно, ждала от нее вечной признательности, однако Аурелия не чувствовала ни капли благодарности. Ей казалось, что соперница попросту бахвалится тем, что Его Величество потакает любой ее прихоти. И все же спасение из темницы сейчас было превыше всего, а потому она утаила свои истинные мысли за любезной улыбкой.
— Благодарю вас, нареченная императрица. Ваше великодушие поистине не знает границ.
— Как знать. Известно ли тебе, младшая супруга, что порой жизнь бывает куда страшнее смерти?
— О, вот как.
— Ты уж постарайся не сломаться, младшая супруга. Мне бы очень хотелось, чтобы ты задержалась в этих стенах как можно дольше.
Ишь, как поет, будто говорит от чистого сердца. Наверняка спит и видит, как бы вышвырнуть меня вон, да только боится разгневать императора, вот и разыгрывает напускное радушие.
Аурелия мысленно усмехнулась, однако вслух покорно отозвалась:
— Разумеется. Не беспокойтесь, я и после смерти останусь в этих стенах, упокоив свои кости во дворцовой земле.
***
Элеонора проводила взглядом Аурелию, которая с привычным высокомерным видом шествовала во Дворец Лилий.
— Упокоит кости во дворцовой земле, надо же... — Девушка коротко хмыкнула. — Поглядим, суждено ли этому сбыться.
Карон негромко произнес:
— Разве не проще убить ее? Охрана во Дворце Лилий не такая уж строгая. Я могу все сделать, никто не узнает.
— Тебе кажется, что проступок Первой младшей супруги заслуживает смерти?
— Первая консорт наверняка рассчитывала, что Франклин Оуэн обесчестит вас, госпожа. Просто этот дурак не оправдал ее ожиданий.
— Ты стал умнее. Даже способен сам делать такие выводы.
— Я просто следую за вашими помыслами, госпожа. Но я не понимаю, почему вы идете окольным путем, когда есть более простой.
Элеонора неторопливо пошла вперед.
— Убийство — далеко не самый легкий путь. Тебе придется до конца дней нести чужую смерть в своем сердце. Даже если человек заслуживал этого, ты вовек не забудешь, что отнял чью-то жизнь.
— У меня короткая память. Так что оставьте это мне.
— Сделать это твоими руками — все равно что убить самой. И скажи мне, Карон... ты и впрямь забыл тех, кого лишил жизни?
— Да.
Элеонора повернула голову, вглядываясь в его профиль. Отросшие пряди волос падали ему на глаза, отчего трудно было разобрать выражение его лица.
Ты ведь и сам не ведаешь. Ты почти не спишь, но во все те редкие мгновения, когда тебе удается забыться сном, ты жалобно стонешь от боли.
Так было не всегда. С некоторых пор Карон всякий раз во сне исходил глухими стонами, точно его терзали кошмары. Изредка он даже бормотал сквозь сон: «Я не хотел убивать...»
Избавившись от пагубного внушения и начав жить среди людей, Карон постепенно обретал человеческую душу, и первым чувством, что пробудилось в его груди, стало раскаяние. Сам он, похоже, этого еще не осознавал.
— Ты знаешь, что я сильнее тебя, Карон. Сочти я нужным избавиться от Первой младшей супруги, мне не составило бы труда убрать ее собственной рукой. Однако нельзя лишать жизни каждого неугодного. Наш император ведь терпит вдовствующую императрицу вовсе не оттого, что уступает ей в силе. Случись с Первой младшей супругой несчастье в стенах дворца, графский дом Роджерсов не станет молчать. Другие союзные им роды тоже поднимут мятеж, а воцарившейся смутой непременно воспользуются тайные враги. Множить лишние заботы сейчас нам совсем ни к чему.
— Я понял вас.
— Вот и славно. А теперь давай навестим Персефону. Мне любопытно, кого она первым делом бросится искать, оказавшись в столице.
***
Персефона была на грани безумия.
Наем особняка, траты на постоялый двор — золото таяло с пугающей быстротой, а она до сих пор так и не преступила черту столицы. Пышный прием, к которому она так усердно готовилась, провалился, оставив после себя лишь груду напрасных расходов.
Из-за затянувшегося пребывания за городскими стенами ей пришлось оплачивать не только жалование слугам, но еще их кров и стол, отчего припасенная казна истощилась куда быстрее, чем она рассчитывала.
В таком положении, даже проникни она в столицу, у нее не осталось бы средств для свободных действий. Поняв, что придется просить у отца подмоги, она уже отправила гонца во владения Осборнов.
Разумнее всего было бы бросить все и воротиться в родные края, однако гордость не позволяла ей так поступить. Бесславное изгнание дочери дома Осборнов, даже не сумевшей ступить на столичную землю, навек сделало бы ее посмешищем в глазах света.
Если я сейчас отступлю, мне уже никогда в жизни не представится случая явиться в столицу.
Стоит ей оказаться за городскими воротами, она сможет посещать светские рауты и во всеуслышание сетовать на несправедливость, но если она уедет ни с чем — все пойдет прахом.
Не могут же они держать меня тут вечно. Едва я окажусь внутри, тут же заберу все свои сбережения, да и отец пришлет золота — тогда я смогу развернуться.
Дни, проведенные впустую за бранью с личными слугами и срыванием злости на трактирных слугах, доводили ее до исступления. И вот в одно из таких мгновений, когда принесенное кушанье пришлось ей не по нраву и она в ярости швырнула тарелку, на пороге возникла Элеонора.
Та окинула взором осколки, разбросанную еду и замершего от страха слугу, после чего лучезарно улыбнулась Персефоне:
— А ты ничуть не изменилась, Пони.
Персефона в упор уставилась на гостью, даже не пытаясь скрыть бушевавшую в душе ярость. Поначалу она винила во всех бедах государя, но теперь понимала: все это козни Элеоноры. Это она наверняка подговорила императора преградить ей путь.
— Элеонора.
— Неправильно, Пони. Отныне я тебе не подружка, а нареченная императрица. Тебе следует выказывать мне должное почтение. Иначе мой спутник может не на шутку рассердиться.
Лишь в этот миг Персефона приметила стоящего подле Элеоноры огненно-рыжего юношу. Поджарый, с тонкими чертами лица, смуглой кожей и дерзким взглядом, он даже с виду казался чрезвычайно опасным.
Отрешенно глянув на Элеонору, юноша сделал шаг вперед и глухо, словно рыча, произнес:
— Прояви должное почтение к нареченной императрице.
Его леденящий тон не оставлял сомнений: ослушайся она, и он прикончит ее на месте. Пересилив себя, Персефона склонила голову:
— Приветствую нареченную императрицу.
Элеонора невыносимо долго хранила молчание, не позволяя ей выпрямиться. От подступившего к горлу жгучего чувства унижения у Персефоны едва не брызнули слезы, и она судорожно сжала кулаки.