Глава 79. Ослепительнее солнца (8)
Наконец Элеонора произнесла:
— Можешь поднять голову, Персефона. И впредь веди себя со мной как обычно, если хочешь.
Персефона подняла голову, однако ее высокомерие никуда не исчезло. Она не собиралась совершать оплошностей, которые Элеонора могла бы использовать против нее.
— Что вы, нареченная императрица. Это непозволительно с моей стороны. Род Осборнов преданно служит Его Величеству, а потому мы обязаны выказывать должное почтение и вам.
— Что ж, воля твоя. Похоже, я заглянула в не самый удачный момент. Ну и разгром, — обронила Элеонора, окинув взглядом перевернутую комнату на постоялом дворе.
И по чьей же, интересно, вине! Персефона с трудом подавила мгновенно вспыхнувшее раздражение.
— Эта девка не способна нормально исполнять свои обязанности, так что я приструнила ее. Эй, ступай прочь.
Служанка постоялого двора, с самого появления Элеоноры стоявшая с низко опущенной головой, мысленно проклинала Персефону, поспешно покидая комнату. Элеонора ласково придержала ее за запястье и вложила в ладонь серебряную монету.
— Ты славно трудишься. Купи себе чего-нибудь вкусного.
От столь нежданной и щедрой награды служанка посмотрела на Элеонору полными слез и благодарности глазами.
— Ч-что вы, нареченная императрица, это слишком много... Если я возьму эти деньги, хозяин меня непременно отругает.
Элеонора шутливо сморщила нос:
— Ничего страшного. Пусть это останется нашей маленькой тайной. А если покажется, что секрет вот-вот раскроется, я сама поговорю с твоим хозяином. Не переживай.
Служанка, которая после общения с Персефоной успела увериться, что все аристократы — сущие дьяволы, принялась без конца кланяться и наконец покинула комнату.
Персефона презрительно фыркнула:
— Судя по тому, как отчаянно вы заботитесь о своей репутации, балуя добротой даже безродных девок, жизнь во дворце не так уж прекрасна.
— О собственной жизни мне беспокоиться недосуг, меня куда больше волнует твоя. Тебе и впрямь сносно в подобном месте?
Персефоне до беспамятства хотелось вцепиться ногтями в ее притворно-сострадательное, лицемерное лицо, однако она из последних сил выдавила подобие улыбки.
— Подобные невзгоды закаляют характер и делают меня лучше. Я устроилась более чем прекрасно, так что нареченной императрице совершенно не о чем беспокоиться.
— Ах, вот как? Какая жалость... А я-то из сострадания вымолила для тебя дозволение наконец въехать в столицу. Но раз в этом нет нужды, что ж, устраивайся и дальше.
Когда Элеонора развернулась, чтобы уйти, Персефона мертвой хваткой вцепилась в ее руку.
— Постой, Эли!
В одно мгновение она позабыла о своем решении держаться настороженно и не выдавать слабостей. Гордость была полностью отброшена.
— П-позволь мне... позволь мне въехать. Прошу.
— Надо же, как отчаянно тебе хочется поздравить меня со свадьбой.
Лишь в этот миг Персефона вспомнила истинную причину своего прибытия в столицу, а вместе с ней — и то, что демонстрировать Элеоноре зубы сейчас бессмысленно и глупо.
Подавив обиду и удушающую ярость, заставившие ее на миг позабыть о главной цели, она резко переменилась в лице:
— Ну разумеется! Мне невыносимо стыдно и неловко смотреть тебе в глаза, но я проделала этот долгий путь только ради того, чтобы поздравить тебя. Я вспылила только потому, что мне показалось, будто ты презираешь меня... Но поверь, я... я всем сердцем желаю благословить твою новую жизнь.
Элеонора пристально вглядывалась в ее лицо. Персефона не отводила глаз, силясь изобразить во взгляде искреннее тепло, тоску по былой дружбе и глубокое раскаяние.
Элеонора потянулась к ней и осторожно коснулась ладонью ее щеки — точь-в-точь как в былые времена, когда они были беззаботными подругами.
— Как бы мне хотелось, чтобы это было правдой. Из-за подлых деяний твоего рода ты мне глубоко противна, но... я так не хочу тебя ненавидеть.
— Я чувствую то же самое! Пусть из-за семейных распрей все пошло прахом, я ни за что не хочу терять тебя, Эли.
— Вот как. Что ж, Франклин, похоже, разделяет твои чувства. Представляешь, он сам вызвался пополнить ряды рыцарей Его Величества.
От этих ошеломляющих слов напускное смирение мгновенно слетело с лица Персефоны.
Элеонора, так и не убирая ладони с ее щеки, невозмутимо продолжила:
— Сейчас он находится в казармах императорской гвардии и проходит обучение в качестве оруженосца. Он даже принес священную присягу верности, пообещав отдать жизнь служению Его Величеству.
— Что?.. О чем ты говоришь?..
— А что такое? Разве он не должен был так поступать?
Персефона округлила глаза от ужаса. Что ты натворил, безумный Франклин! Голова у нее пошла кругом, а в глазах потемнело. Она отказывалась верить в то, что Франклин собственноручно сдал себя в заложники.
— На тебе лица нет, Пони. Похоже, нынешнее положение дел тебе совсем не по вкусу.
Мысли Персефоны превратились в хаос, и она не находила слов для ответа. Элеонора ласково погладила ее по щеке.
— Прекрасно, не смей менять этого выражения. Твое фальшивое раскаяние вызывает у меня омерзение, и видеть его больше нет никаких сил. Полагаю, тебе и самой тошно притворяться? Так давай отбросим ложь.
— Эли...
— Я ненавижу тебя, Персефона. И твой род мерзок мне куда меньше, чем твое предательство. Ты кажешься мне во сто крат ужаснее, чем ничтожный Франклин. Знаешь почему? Потому что когда-то ты была мне дороже, чем он когда-либо мог стать.
Ладонь скользнула с ее щеки ниже, коснулась шеи и опустилась на плечо. Элеонора мертвой хваткой сжала пальцы на ее плече.
— Но для тебя этот глупец всегда был важнее нашей дружбы. Что ж, какая сказочная удача. Франклин вновь оказался полностью в моей власти.
Оцепенение Персефоны начало постепенно рассеиваться.
— Так что давай, барахтайся, Персефона. Попробуй приложить все силы, чтобы вернуть своего возлюбленного и низвергнуть меня в сточную канаву. А я буду восседать на такой высоте, до которой тебе вовек не дотянуться, и с упоением наблюдать за твоим шутовским представлением.
— Элеонора!
Персефона в ярости замахнулась, выставив ногти, но ее рука была мгновенно перехвачена Кароном. Бесшумно выросший подле них юноша с такой силой сжал ее запястья, что кости едва не хрустнули, и грубо выкрутил их за спину.
— Убить ее? — его леденящий тон не оставлял сомнений: жизнь Персефоны для него не стоила и ломаного гроша.
— Грязный ублюдок! Немедленно отпусти меня! Да ты хоть знаешь, кто перед тобой?! Я Персефона из благородного дома Осборнов!
Карон даже не повел бровью на ее неистовые крики, по-прежнему ожидая приказа Элеоноры. Та непринужденно усмехнулась:
— Оставь ее. В последнее время мне совсем наскучило во дворце, так что ее жалкие потуги хоть немного скрасят мою тоску.
Карон брезгливо отшвырнул Персефону от себя. Не удержав равновесия, девушка повалилась на пол и, яростно скрежеща зубами, уставилась в спину удаляющейся Элеоноры.
Невыносимое чувство унижения застилало взор черной пеленой. Бушевавшая в груди ярость породила в ней решимость куда более пугающую и твердую, нежели в тот день, когда она только держала путь к столице. Погоди у меня, Элеонора. Я пойду на все, чтобы низвергнуть тебя в самую зловонную сточную канаву.
***
Маркграф Каликс внимательно перечитывал присланное из императорского дворца свадебное приглашение и скрепленное личной печатью государя послание. Все это время с его губ не сходила зловещая усмешка.
— Желает почтить меня наградой, а потому призывает явиться во дворец... Надо же, за время разлуки наш император сделался на редкость великодушным. А моя никчемная дочь тем временем терпит одну неудачу за другой.
Посланников, прибывших из императорской цитадели, было двое. Один из них лежал на полу без чувств, в то время как второй, укутанный в глубокий плащ, невозмутимо и прямо стоял перед маркграфом Каликсом.
— Вдовствующая императрица приложила немало усилий. Однако император оказался куда хитрее, — доложил гонец.
— Элеонора Сноу, значит... И что же она за особа?
— Прекрасна, изящна. Покорности в ней нет ни на грамм. Мне удалось разузнать, что она недурно владеет клинком и даже несколько раз вступала в схватку с мамулами. Собственно, благодаря этой девице дом Сноу и сумел уберечь свои владения от разорения. Так что ума ей, похоже, не занимать.
— Не думал, что Оуэны и Осборны потерпят столь сокрушительный крах. Круглые дураки. Одолжить у меня столько верных воинов — и умудриться все провалить.
— И что же вы предпримете, мой господин? Намереваетесь явиться во дворец?
Маркграф Каликс криво усмехнулся и небрежно покачал в воздухе свитком приглашения:
— Неужели этот шитый белыми нитями замысел не очевиден? Судя по доносящимся слухам, наш государь наконец-то озаботился собственным добрым именем. Решил пренебречь торжественностью подвенечного дня, дабы милостиво вручить мне награду и выставить себя перед народом праведным и запредельно благочестивым монархом.
С этими словами маркграф Каликс с треском разорвал приглашение и письмо в клочья.
— Возвращайся и пусти повсюду слух: маркграф Каликс ни за что не оставит Западные рубежи ради пустой, тщеславной милости. Ради покоя империи и безопасности простого люда он выбирает остаться в своих землях и разить мамулов, отринув почести императорского двора.
— Что ж, так и сделаю, — укутанный в плащ человек понимающе пожал плечами, а затем как бы невзначай обронил: — Ах да, есть еще одно досадное обстоятельство. Один из тех никчемных отбросов умудрился избавиться от нашего внушения. Элеонора Сноу держит его подле себя в качестве личного защитника.
— «Избавился от внушения»?.. Неужто это дело рук самой Элеоноры Сноу?
— Вряд ли. Парень угодил прямиком в лапы императора живьем, так что это наверняка козни государя. Мне пока не удалось до конца понять, с какой целью этот пес приставлен охранять нареченную императрицу, поэтому я решил не вмешиваться. Стоило проявить излишнюю прыть, и моя личность могла бы раскрыться раньше срока.
— Справедливо. Должно быть, император просто пробовал нащупать уязвимость и раззадорить нас. Однако чары ведь все еще крепки?
— Ослабло лишь поверхностное плетение, былое внушение никуда не делось. Память к этому отбросу уже никогда не вернется, — объяснил мужчина. — Что ж, я пригляжу за обстановкой и при первом же удобном случае прикончу парня. А как поступить с Элеонорой Сноу? Убрать ее?