Глава 63. Разговоры о любви (12)
Чтобы попасть в Большой сад императорского дворца, достаточно пройти простую проверку. Однако для входа в сам главный дворец, где располагалась резиденция государя, требовалось получить предварительное разрешение.
Франклин, изнуренно лежавший на постели, раздраженно приподнялся.
— Я же наследник герцога Оуэна. И мне все еще нужно запрашивать какое-то разрешение?
Франклин впервые оказался в столице и совершенно не знал здешних придворных порядков.
— Да, милорд, — отозвался его помощник. — Но стоит получить его один раз, и, если не возникнет серьезных препятствий, вы сможете беспрепятственно приходить и уходить. Разумеется, заходить в любые покои без разбору тоже не позволено...
— Да ну тебя, избавь от этих подробностей. Сколько времени уйдет на получение этого разрешения?
— Если не случится ничего непредвиденного, около трех дней.
— Что? Свадьба назначена на следующий месяц, а мне предлагают ждать целых три дня? Ладно, подай прошение на вход, а пока ищи способ повидаться с Эли. Во дворец ведь наверняка ходят городские торговцы и поставщики? Сунь им золота, пускай тайно передадут ей мое послание.
— Слушаюсь, милорд, я попробую... но...
Юта сильно сомневался, что Элеонора, даже если письмо благополучно дойдет до нее, пожелает выйти к Франклину. Оуэны предали род Сноу, а сам молодой господин палец о палец не ударил, чтобы защитить свою нареченную. Юта искренне не понимал, с какой стати его господин уверен, будто она все еще слепо влюблена в него.
Впрочем, от горькой правды Юта не ждал ничего, кроме бранных упреков, а потому решил пока просто потакать желаниям Франклина. Сам герцог Оуэн перед их тайным отъездом из родовых владений высказался в точности в таком же ключе: «Глупец. Из-за того, что мы баловали его с самого детства, он вечно потакает своему взбалмошному упрямству, стоит делам пойти против его воли. Пусть пока делает что хочет, но если начнет переходить черту — останови его. Мальчишка все же не совсем обделен умом: побьется немного о стену, поймет, что это невозможно, и отступится».
Родителям свойственно переоценивать собственных чад, и герцог Оуэн не был исключением.
«Не совсем обделен умом», надо же... — Юта подавил тяжелый вздох. — Да один этот безумный побег в столицу верхом — уже верхушка глупости.
***
Первая консорт Аурелия неослабно следила за злоключениями Персефоны, однако помогать ей не спешила. У нее не было никаких причин вытаскивать из беды женщину, которая застряла у ворот столицы и даже не могла переступить черту города, чтобы стать полезным инструментом в ее руках.
Вот и выходило, что Персефона уже целую неделю томилась у самого порога столицы, сгорая от досады и бессильной ярости.
Как раз в это время один из посыльных, вхожих в императорский дворец, тайно пронес с собой скрытое письмо. Он передал его знакомой кухонной служанке, та — горничной, занимавшейся уборкой, а уже от нее послание попало в руки Сисиль.
Сисиль принесла Элеоноре письмо, на котором не было имени отправителя — значилось лишь имя получательницы. Однако Элеоноре хватило одного взгляда на почерк, чтобы понять, чье перо выводило эти строки.
При виде знакомых росчерков она тихо, с усмешкой выдохнула:
— Надо же, молодой наследник Оуэнов прислал мне нечто вроде вызова на дуэль.
— Молодой наследник Оуэнов? Неужто это тот самый... госпожа?
— Да, мой бывший жених.
Элеонора вскрыла конверт и развернула послание.
«Любимая Эли» — первая же строчка заставила ее нахмуриться от отвращения.
«Случалось ли нам прежде так долго оставаться без вестей друг о друге? Весна уже на пороге, но в моем сердце по-прежнему царит глухая зима, и каждый день приносит мне невыносимую муку...»
От подобной нелепости у нее вырвался короткий смешок.
— Неужели этот человек искренне не понимает, что мы стали теми, кому меньше всего на свете стоит знать о делах друг друга?
Кэтрин и Сисиль так и сверлили ее полными любопытства взглядами. Таить ей было нечего, а потому Элеонора, опустив лишнюю сентиментальную шелуху, зачитала им краткую суть:
— Если коротко: «Я и помыслить не мог, что все обернется подобным образом. Я ничего об этом не знал. Хотел помочь тебе, но был бессилен. Однако и ты хороша: как можно было после всего случившегося сразу согласиться на брак с императором? Наша помолвка все еще в силе, ее никто официально не расторгал. Мой род имел полное право заявить протест дому Сноу, но я проявлю великодушие и не стану этого делать. Нам нужно встретиться и поговорить».
Губы Элеоноры тронула язвительная усмешка:
— И увенчал он это откровение заверением в своей «бесконечной любви».
Кэтрин возмутилась так, словно дело касалось ее самой:
— Неужели он не ведает, какая участь постигла вашу семью из-за той проклятой войны? Откуда в нем столько бесстыдства?
— И не говори. Я всегда знала, что он недалек умом и нерешителен — словом, податлив и удобен, — но и представить не могла, что он окажется настолько круглым дураком.
Элеонора скомкала письмо. Она неизменно держала лицо, притворяясь, будто со всем справилась, однако глубокая скорбь по погибшим отцу, брату и кузенам все еще жила в ее сердце. Их страшная кончина до сих пор стояла у нее перед глазами, и поведение Франклина, нагло делавшего вид, будто ничего не произошло, пробудило в ней волну жгучей ярости. Ведь когда-то они были близки, словно родные, делили радости как добрые друзья. Как он мог так поступить?
— Что вы намерены делать, госпожа? — спросила Кэтрин.
Элеонора опустила взор на измятый клочок бумаги и задумчиво протянула:
— Пожалуй... Что если я отправлю ему ответ, полный слез и жалоб? Напишу, будто и знать не знала, во что все выльется; дескать, лишь умоляла Его Величество о заступничестве, а он бесцеремонно запер меня в четырех стенах дворца и принудил к замужеству…
Она одарила Кэтрин и Сисиль лукавой улыбкой:
— О, тогда игра станет куда занимательнее.
Служанки согласно закивали, и в их глазах зажглись огоньки предвкушения. Элеонора небрежно швырнула комок в корзину для бумаг и заключила:
— Впрочем, сейчас моя главная цель — Персефона. А Франклин пускай пока сполна «насладится» столичным гостеприимством.
Облачившись в изысканное платье и взяв предоставленную императорским двором карету, Элеонора — чей наряд был роскошен, но лишен кричащей вычурности — отправилась к Северным воротам, где томилась Персефона.
Наблюдая за пробегавшими за окном пейзажами, она невольно погрузилась в воспоминания о бывшей подруге.
«Эли, Эли, ты уже выбрала платье для первого бала? Взгляни, как тебе эти туфельки? Подойдут?»
«Эли, говорят, птицы бросают своих птенцов, если учуют на них человеческий запах. Даже если мы вылечим этого беднягу и вернем в гнездо, родители все равно его отвергнут».
Первые туфли для выхода в свет ей преподнесла именно Персефона. И когда они нашли выпавшего из гнезда, умирающего Милка, подруга тоже была рядом.
Элеонора полагала, что былая привязанность давно выжжена из ее души, однако теперь, к ее досаде, память воскрешала светлые мгновения. Пышный ворох этих счастливых воспоминаний парадоксальным образом распалял ее гнев.
Они ведь были так дружны. Элеонора, росшая среди братьев, видела в ней родную душу. Пожалуй, именно поэтому Персефона вызывала в ней куда большую горечь и обиду, нежели главные зачинщики предательства — герцог Оуэн или граф Осборн.
Быть может, Персефона и не могла повлиять на замыслы глав родов, но она была способна хотя бы намекнуть, предостеречь. Или, если это было свыше ее сил, послать весточку уже после того, как все завершилось.
Персефона, ты сделала неверный выбор. Напиши ты мне хоть одно полное тревоги письмо после той распри, пусть даже лживое — мое сердце могло бы дрогнуть. Я бы заставила себя поверить этой лжи и простила бы тебя одну.
— Мы почти на месте, миледи, — голос Ио, сопровождавшего карету верхом, вырвал ее из размышлений. Элеонора согнала задумчивость с лица и выпрямилась.
Еще до того, как они миновали Северные ворота, до их ушей долетел яростный шум. Ио пояснил:
— Люди Осборнов устроили настоящую смуту, громко требуя пропустить их. А позади них стоит дама — по всей видимости, сама леди Осборн. Желаете, чтобы я навел порядок?
— Будьте так добры, сир Бастид.
Ио, пустив коня вскачь, первым миновал арку ворот. Обнажив клинок, он объехал полукругом толпу ропщущих слуг и стражников. Рыцарь в седле с обнаженным мечом представлял собой зрелище весьма грозное, а потому протестующие один за другим поспешили умолкнуть. Едва Ио замер перед ними, как из городских ворот плавно выехала императорская карета с Элеонорой.
— Дорогу будущей императрице! Склоните головы в почтении! — зычно провозгласил рыцарь.
Сквозь небольшое смотровое оконце Элеонора уловила мимолетное изменение в лице Персефоны. Намертво запечатлев в памяти гримасу злобы и потрясения, исказившую черты бывшей подруги при словах «будущая императрица», она приготовилась покинуть карету.
Что ж, попытайся растрогать меня, Персефона. Как знать... Быть может, я снова окажусь той излишне мягкосердечной дурочкой и покорно поддамся на твои фальшивые слезы.