Онлайн чтение книги Я стал святой в киберпанк-игре I Became a Saintess in a Cyberpunk Game
14 Фальшивая церковь (3/7)

Именно тогда я увидел, кто последовал за ними внутрь. Это была мать с дочерью.

«…»

Поношенная одежда.

Плечи, ссутуленные от усталости.

Лица, омрачённые тяготами жизни.

Эта пара выглядела как само воплощение тех, кто выдержал суровые бури этого безрадостного мира.

— Эм-м…

Женщине, которая вошла первой, на вид было далеко за пятьдесят.

Морщины, прочерченные годами тяжелого труда, расходились по ее лицу словно сеть, а сухая кожа выдавала явные признаки долгой работы руками без надлежащего ухода.

Но больше всего бросались в глаза ее руки. Суставы были толстыми и грубыми, а под коротко стриженными ногтями виднелись отчетливые въевшиеся пятна, от которых не удалось отмыться. Этими руками она нервно теребила подол своей одежды, не в силах скрыть беспокойство.

Ее слегка выпученные глаза непрерывно бегали по незнакомому помещению.

В ней чувствовалась характерная осторожность человека, привыкшего следить за реакцией окружающих — манера простого обывателя, прожившего всю жизнь в унижении, вечно ощущающего на себе чужие взгляды.

Она нерешительно замерла в дверном проеме, не зная, шагнуть ли вперед или отступить обратно на улицу.

И тут мужчина, который привел их, грубо произнес:

— Чего встали? Проходите уже, садитесь.

Только тогда женщина вздрогнула и потянула за руку дочь.

Как человек, который не решается даже вздохнуть без разрешения, она мелкими шажками направилась к стулу в другом конце комнаты, на который кивком указал мужчина.

Она уселась на рваный диван и усадила дочь рядом с собой.

Затем, еще раз бегло оглядевшись, наконец заговорила дрожащим голосом.

— Извините…

Должно быть, она несколько раз шевельнула губами, прежде чем начать говорить.

— Правда ли это…

Ее голос звучал намного моложе, чем можно было предположить по ее внешнему виду. Возможно, тяжелая жизнь состарила ее куда сильнее, чем следовало.

— Правда ли, что если уверовать в Сияние… можно излечить любую болезнь?

Ее глаза, в которых смешались отчаяние и страх, слегка дрожали, пока она задавала этот вопрос.

По правде говоря, несмотря на жалкий вид и изможденное лицо, сама она не выглядела серьезно больной.

Значит, проблема была в девочке, которая сидела рядом, словно кукла.

«…»

Ребенку, судя по всему, было лет двенадцать-тринадцать.

Она была немного худощавой, но симпатичной девушкой с тонкими, аккуратными чертами лица.

Но вскоре я заметил, что что-то не так.

«Ее взгляд…»

Глаза ребенка были устремлены куда-то в пустоту впереди.

Хотя глаза у нее были ясные и большие, они были пустыми и затуманенными, словно стеклянные шарики, неспособные уловить свет.

Она лишь крепко сжимала маленькими руками женщину рядом. Будто в тревоге, или будто это было ее единственное убежище, девочка не отпускала грубые руки матери.

Казалось, она цеплялась за это тепло как за единственную опору в мире, полном темноты.

«…»

Молча наблюдая за этой сценой, я инстинктивно зажмурился.

Это была эпоха, когда Бог умер.

Общество, построенное на здравом смысле и разуме.

Те, кто велся на сладкие речи сектантских религий в таком мире…

Неужели они были просто глупы? Безнадежно тупы?

Или, возможно, они были настолько отчаявшимися.

Потому что им больше не к кому было обратиться.

Потому что их загоняли и загоняли к стене реальности.

Когда они достигали точки, где не видели ни единого просвета впереди, возможно, у них не оставалось выбора, кроме как ухватиться за любую веревку, брошенную им, даже если она была насквозь прогнившей.

***

— А, здравствуйте? Я… у меня небольшой салон красоты возле тринадцатой улицы… Меня зовут Карен.

Женщина ненадолго замолчала и нежно обняла за плечи сидящую рядом девочку.

— А это моя дочь, София.

Когда мать закончила говорить, девочка машинально склонила голову в знак приветствия.

Но взгляд ребенка по-прежнему блуждал где-то в пустом пространстве, не в силах сфокусироваться.

Глядя на нее, по лицу женщины пробежала тень скорби и жалости. Но она быстро взяла себя в руки и, словно пытаясь отвлечь внимание на что-то другое, начала рыться в своей сумке.

Она бережно достала нечто и с почтительным трепетом развернула.

Это была картина на слегка потертой бумаге.

Акварель, изображающая голубое небо, зеленые поля и очертания далекого города, выполненные с тонкой детализацией. Даже человек, не сведущий в искусстве, мог сказать, что это умелая работа.

— Это картина, которую нарисовала моя София.

На изможденном лице женщины расплылась светлая улыбка, когда она это произнесла. Это не была вымученная улыбка. Она была искренней, наполненной чистой гордостью и радостью за талант дочери.

— Разве не прекрасно? С самого детства все вокруг говорили, что у нее есть что-то особенное в отношении искусства. Все в нашем районе, и в школе тоже — все говорили, что она необыкновенная.

Женщина продолжала говорить горделивым тоном, не отрывая глаз от картины.

Ее голос становился все более оживленным.

— Она даже выиграла главный приз на большом художественном конкурсе от управления образования два года назад, и... она была выбрана в качестве стипендиата муниципальной художественной школы

Муниципальная художественная школа Омега Детройта.

Это была заветная мечта для любого ребенка в этом городе, стремящегося стать художником — поистине звезда на небе.

Там ученики могли не только получить лучшее художественное образование, но и выпуск из школы практически гарантировал успех в карьере. Говорили, что многие из картин, продающихся за астрономические цены в галереях на верхних этажах небоскребов, созданы выпускниками этой школы.

Женщина невольно выпрямила плечи, рассказывая об этом. Хотя ее собственная жизнь так и не вырвалась из этих темных переулков, у нее была надежда, что ее дочь сможет шагнуть вперед, в яркий свет. Это было для нее всем.

— Честно говоря… я всегда чувствовала себя в долгу перед этим ребенком. Растила ее в этих убогих задворках, не могла обеспечить нормальной едой или одеждой с самого детства. Но наша заботливая София ни разу не пожаловалась, что ей тяжело или что что-то не нравится. Разве она не самая замечательная дочь?

По ее лицу промелькнула сложная смесь вины и нежности.

— Я даже не отправляла ее ни в какие художественные академии, но с малых лет она просто сама по себе что-то рисовала. И затем... она сама проявила свой талант. Как мать, я искренне горжусь ею.

Она нежно погладила дочь по волосам. В этом прикосновении была глубокая любовь, которую нельзя было променять ни на что на свете.

— С тех пор, как появился этот ребенок, я ни разу не почувствовала себя несчастной. Сколько бы я ни работала, как бы ни выбивалась из сил, возвращаясь домой, стоило мне увидеть лицо Софии, как вся усталость уходила. Она — величайший дар в моей жизни.

В этот момент выражение лица женщины вдруг потемнело.

— Но…

После долгих сомнений она наконец заговорила.

— Говорят, это глаукома.

Глаукома. Состояние, при котором повышенное внутриглазное давление постепенно и необратимо повреждает зрительный нерв, в конечном итоге приводя к потере зрения. И если зрительный нерв поврежден, восстановить его, даже с учетом современных медицинских технологий, практически невозможно.

Слезы выступили на глазах женщины, когда она рассказывала об этом.

— Наша София… она настолько привыкла терпеть боль молча, что даже когда у нее начало портиться зрение, она не сказала мне сразу. Она слишком добрая… не хотела, чтобы я волновалась…

Ее голос наконец сорвался от сдерживаемых рыданий.

Крупные слезные капли скатились по ее грубым щекам.

— Если бы я только узнала раньше… Если бы я только уделяла ей больше внимания!.. Если бы я не засиживалась ночами на работе, пытаясь скопить каждую копейку на ее обучение… Если бы я, приходя домой, не оправдывалась усталостью, а должным образом смотрели ей в глаза и спрашивала, как прошел ее день!..

Маленькая рука Софии нежно легла на плечо рыдающей матери.

Ребенок молча утешал материнское горе одним лишь теплым прикосновением. Возможно, чувствуя себя еще более жалкой от того, что ее утешает ослепшая дочь, женщина склонила голову и на мгновение потеряла дар речи.

— Я была такой глупой… Я не понимала, что по-настоящему важно, думая, что деньги решат все.

Спустя время она смогла взять себя в руки и заговорить снова.

— Вообще, если я потрачу все сэкономленные деньги… говорят, их хватит впритык только на операцию по замене глаза на искусственный.

Искусственный глаз. Продукт передовых технологий, призванный заменить утраченное зрение. Его можно было заменить механизмом, куда превосходящим исходный глаз.

Но выражение ее лица не было радостным.

— Да, с искусственными глазами она сможет видеть снова. Но… она никогда не сможет стать художницей.

Она с болью объяснила, что ценится в современном художественном мире.

Цели художников всегда менялись со временем.

В далеком прошлом мастерство художника измерялось тем, насколько реалистично он мог изобразить предмет. Но изобретение камеры, способной идеально запечатлеть реальные сцены, изменило всю парадигму.

Поскольку никакими усилиями нельзя было уловить детали точнее машины, ценность художников постепенно сместилась к выражению абстрактных концепций, невидимых глазу.

Даже эта область начала уступать место искусственному интеллекту по мере его развития. Интерпретация и выражение — ИИ эволюционировал до уровня, способного достигать равного или большего совершенства, чем художники-люди, во всех аспектах.

Как результат, нынешний художественный мир… наконец сфокусировался на самой человечности, а не на технике.

Другими словами, на уникальных человеческих несовершенствах, которые машина не может имитировать.

Только выражения, продающие чувства, эмоции, внутренние и внешние образы, которые способны воспринимать лишь чистокровные люди, считались обладающими наивысшей художественной ценностью в эту эпоху.

— Вот почему престижные учреждения, вроде Муниципальной художественной школы… не принимают людей с киберимплантами. Неважно, насколько они талантливы. Только совершенно «человеческие» дети могут переступить этот порог.

Вот где начинается невидимый классовый барьер, объяснила Карен.

Двери художественных школ якобы были открыты для любого, у кого был талант, но на самом деле большинство учеников происходили из высшего класса.

Это происходило потому, что семьи из нижних районов часто подвергались воздействию загрязненной среды и некачественной пищи, наносящей вред здоровью. Замена некоторых частей тела — внутренних органов, конечностей — кибериплантами была обычным делом. И на этом все заканчивалось.

В конечном счете, судьба человека определялась обстоятельствами его рождения.

Взобраться по социальной лестнице в этом огромном городе было почти невозможно.

— Но… родители все же мечтают, понимаете. Желание, чтобы мой ребенок мог жить лучше, чем я. Это же естественно — хотеть показать моему драгоценному ребенку более яркий мир.

Взор Карен вернулся к дочери. В ее глазах была отчаянная надежда.

— Наша София… непременно станет прекрасной художницей. Не живя, как я, в этих задворках… перебиваясь случайными заработками и живя одним днем. Она будет художницей, создающей работы, которыми искренне будут восхищаться даже те начищенные богачи, что живут на верхушках небоскребах. Я хочу, чтобы она жила, никому не завидуя.

Наконец, Карен наклонилась вперед, словно собираясь встать. Ее руки были сцеплены в отчаянной мольбе.

— Итак, если мы уверуем в Сияние… могут ли глаза моей дочери действительно исцелиться? Если так, умоляю вас. Я… я отдам все, что у меня есть.

Дрожащими руками Карен достала из поношенной сумки кредитку и протянула ее.

На маленьком экране карточки мелким шрифтом отображались данные о ее сбережениях, которые она копила копейка за копейкой в течение многих лет работы днем и ночью.

Ежедневные пополнения на 10 кредитов, на 20 кредитов.

Цифры, доказывающие ее тяжкий труд и надежду на дочь.

Квинтэссенция ее усилий, которые могли бы стать платой за обучение дочери или, возможно, стоимостью операции по замене глаза.

Отдавая все это, мать низко склонилась к полу.

— Это все, что у меня есть. Мое единственное желание. Если скажете прожить остаток жизни служанкой в церкви, я с радостью сделаю это. Какие бы трудные задачи ни поручили, я выполню их все. Так что, пожалуйста…

Женщина говорила почти умоляюще.

— Этого ребенка… пожалуйста, спасите только этого ребенка. Пожалуйста……

Лишь ее отчаянная молитва застыла в тяжелой тишине комнаты.