Жила-была однажды женщина, которую называли ведьмой. Никто не знал, кто она на самом деле, но когда её три мужа умерли один за другим, люди стали называть её «ведьмой, пожирающей мужей».

Женщина была красива и обладала огромным наследством, оставленным ей умершими мужьями. Она вела необычайно богатое и разгульное существование, не обращая внимания на свою дурную славу.

Однако никто не может уйти от времени, и её конец был печальным. Стареющую, больную женщину отправили в монастырь, чтобы она провела там остаток своих дней.

В конце концов, роль ухаживания за этой «ведьмой», мадам Розали, естественно, досталась Рариен Клод, «самой покладистой монахине в монастыре».

───

БАМ!

В комнате раздался звон посуды.

Мадам Розали, которая съела несколько ложек супа, отбросила посуду в сторону.

— Похоже, вам и сегодня не понравился мой суп. Простите, мадам Розали.

Такие случаи были привычными. Рариен, не теряя самообладания, приступила к уборке разбросанной посуды.

— Я думала, что сегодня все пройдет гладко, раз вы съели три ложки.

— ……

— Вам не нравится посуда? Это столовые приборы, специально заказанные у настоятельницы. Я их поменяла, потому что боялась, что вы поранитесь, если чашки разобьются. Вам они не нравятся? — Не дождавшись ответа, Рариен продолжала болтать, не теряя духа.

Она даже раскрыла глаза, словно проверяя, не сделала ли она что-то не так.

— Или я слишком сильно охладила суп? Я думала, вы не переносите горячее. Или, может быть… Ах! Он не по вашему вкусу?

— Все не так.

С досадой вздохнув от настойчивых вопросов, мадам Розали наконец заговорила.

— Запах гниющего мяса настолько отвратителен, что я не могу есть.

— Гниет? Когда я раньше наносила мазь, казалось, что рана хорошо заживает. Вам нужно хорошо питаться, чтобы она зажила без осложнений.

Мадам Розали долгое время была прикована к постели. Когда её племянница больше не могла о ней заботиться, ее отправили в храм. Поскольку за ней не ухаживали, у неё образовались сильные пролежни. Именно они и были источником отвратительного запаха гниющего мяса. Как только она взяла на себя уход за мадам Розали, Рариен осознала всю серьезность ситуации и начала очищать ее тело водой с добавлением трав, нанося мазь для лечения пролежней.

— Выделения будут вызывать зуд. Это потому, что образуется новая кожа, так что, пожалуйста, не чешитесь.

— Оставь это.

— Простите?

— Это всё равно умирающее тело. Хватит тратить силы, убирайся.

После этих резких слов в комнате воцарилась тишина. Рариен, которая до этого была угрюмой и молчаливой, осторожно открыла рот.

— …Только сегодня.

— Что?

— Я попробую только сегодня, а потом уйду. Я зашла так далеко, и было бы жалко потратить впустую то, что я приготовила.

Так было всегда.

Рариен растаптывали, но она снова вставала, как ни в чем не бывало. Как полевой цветок, растущий у дороги, она обладала ненужной стойкостью.

— Сколько раз уже было это «сегодня»? Цокнув языком в знак неодобрения, Рариен все же широко распахнула окно, чтобы проветрить комнату. Через открытое окно впустил прохладный ветерок. Рариен, по-видимому, наслаждаясь ароматом ветра, глубоко вдохнула и, с более бодрым выражением лица, повернулась к мадам Розали.

— Вам холодно?

Когда она попыталась поправить одеяло, мадам Розали раздраженно оттолкнула руку Рариен.

— Солнце так приятно. На улице уже раннее лето. Свежий воздух пойдет вам на пользу.

Несмотря на холодный прием, Рариен не растерялась. Было раннее лето, когда зелень выглядела особенно красиво. Она больше жалела пациентку, вынужденную лежать в постели в такой день, чем стеснялась отказа. Каким-то образом Рариен раздобыла горшок с белыми цинниями и поставила его на тумбочку у кровати. Нежный аромат цветов наполнил комнату, разносимый легким ветерком.

— Разве они не красивые? Я принесла их, потому что у них такой приятный запах. От цветов становится лучше, правда?

— ……

— Говорят, циннии цветут очень долго. Они цветут сто дней, поэтому их так и называют, — Рариен прошептала, словно делясь секретом.

— Когда вам станет чуть лучше, давайте вместе прогуляемся. Я знаю один очень красивый сад…

— Почему ты ведешь себя как слабачка?

— Простите?

Мадам Розали спросила довольно резко.

— Другие монахини не выдерживали и дня. Даже мои кровные родственники не смогли с этим справиться и бросили меня в храме. Люди называют меня несчастной ведьмой, боясь, что я их прокляну. Почему ты продолжаешь терпеть?

Это была правда, что все отказывались, и Рариен в итоге взяла на себя ответственность. Но раз уж она взялась за эту задачу, она хотела сделать все возможное.Рариен на мгновение замялась, затем приподняла уголки рта и ответила.

— Ну… кто-то же должен это делать.

— А как насчет твоей личной жизни? Ты когда-нибудь занималась сексом с мужчиной?

Рариен замерла от неожиданного вопроса.

Целомудрие было неписаным правилом для монахинь. Зная это, вопрос, скорее всего, был направлен на то, чтобы высмеять её положение.

— Ты даже не можешь наслаждаться самыми простыми вещами, так кто ты такая, чтобы заботиться о ком-то?

Поскольку это было верно, она не нашла, что ответить. Рариен тяжело опустила взгляд.

— Все думают, что у них впереди целая вечность. Я тоже так думала. Если бы тебе осталось жить всего 100 дней, ты бы все равно жила так?

— Я…

Мадам Розали вбила последний гвоздь в Рариен, которая стояла, не в силах продолжить.

— Я умру завтра. Так что не притворяйся перед мной добродетельной и благородной.

───

На следующий день мадам Розали умерла, как и предсказывала. Говорили, что она ушла мирно во сне. Это казалось ложью.

«Если бы я знала, я бы поступила с ней лучше».

Узнав о смерти мадам Розали, Рариен почувствовала тяжесть на сердце. Она тайно проливала слёзы, испытывая безпричинную меланхолию. Хотя её ежедневно строго ругали, она полюбила человека, которого навещала каждое утро и вечер в рамках своей рутины.

На тумбочке, где стоял горшок с цинниями, лежало письмо, оставленное для Рариен. Все думали, что это будет благодарственная записка от мадам Розали для Рариен, которая ежедневно ухаживала за ней.

«Я не сделала ничего особенного, чтобы заслужить это…»

Хотя Рариен и было неловко, она была благодарна за то, что мадам, которая, казалось, не пролила бы ни капли крови, даже если бы ее укололи иголкой, подумала о ней.

«Рариен. Ты была самым легкоубедимым человеком из всех, кого я встречала в своей жизни».

…Да, она была немного резковатой. Но она же не была плохим человеком, правда? Рариен вспомнила о довольно резком характере мадам Розали, читая следующую строку.

«Я действительно ведьма, как и ходят слухи, и это проклятие, которое я наложила на тебя».

Это был совершенно неожиданный поворот событий.

«Рариен Клод. Ты умрешь через 100 дней.»

—…Что? Я?

Глаза Рариен задрожали, когда она прочитала последнюю фразу.

───

Она не могла сосредоточиться на протяжении всей службы. Сидя в оцепенении и делая вид, что молится, Рариен подтянула толстые очки, сползшие на переносицу.

«Я умру через 100 дней?»

Нет, прошло четыре дня, так что осталось 96 дней. Ей внезапно вынесли смертный приговор. Просто так сказать, что она умрёт. Сначала ей показалось, будто её сильно ударили по голове, и она ошеломилась.

«… Может, это неправда».

Она допускала возможность, что это было необоснованное проклятие. Но было что-то тревожное, из-за чего было трудно отмахнуться от этой мысли.

Слишком много было слухов о трёх богатых мужьях, умерших в молодом возрасте. Мадам Розали даже предсказала дату своей собственной смерти.

—Она бормотала слова, которые никто не мог понять. Это было жутко.

—Говорят, она поёт странные песни, не спя по ночам.

Мадам Розали определенно была ведьмой.

Воспоминания о шепоте других монахинь, каждая из которых утверждала, что видела доказательства, сводили её с ума. И, прежде всего, горшок с цинниями. Это был подарок, призванный дать надежду, что она сможет прожить так же долго, как циннии, которые цветут сто дней. Теперь мадам Розали ушла, и остался только горшок с цинниями.

Рариен забрала горшок, который она подарила мадам.На горшке было едва различимо написано число 96. Вчера было 97, позавчера — 98, а когда она впервые принесла его, было 100. Оно появилось внезапно после проклятия мадам Розали.Из-за этого Рариен больше не могла отрицать проклятие мадам Розали.

Горшок, некогда символ «надежды на сто дней цветения», стал горшком отчаяния, означающим «осталось жить всего сто дней».

«Почему она прокляла меня? Что я сделала не так?»

Она чувствовала себя обиженной. Все, что она делала, — это работала до изнеможения. Она даже искренне молилась о выздоровлении мадам Розали. Похоже, её искренность не дошла до неё.