В тихий полдень Рариен сидела перед мольбертом, делая наброски карандашом и погружённая в самую серьёзную дилемму своей жизни.
— Что же мне с этим делать?
Рариен пристально смотрела на Николаса, своего единственного моделя и мужа.
Он был настолько прекрасным объектом для рисования, что она чувствовала себя недостойной запечатлеть его на холсте. Хотя он был достаточно ослепителен даже издалека, самый прекрасный момент, без сомнения, наступал, когда он был в своей совершенной наготе, без единой нитки на теле.
Рариен по-прежнему оставалась эстетом и любила рисовать. Поэтому ей хотелось запечатлеть всё прекрасное своими руками.
Однажды, когда Николас лично предложил ей стать его моделью для обнажённой натуры, у неё, честно говоря, не было причин отказываться. В конце концов, её муж был самым эстетически ценным человеком среди всех, кого она знала.
Уже само по себе было честью быть единственным человеком, которому разрешалось видеть его обнажённое тело. А возможность нарисовать его? Это было величайшим счастьем для Рариен.
Однако…
— Есть какая-то проблема?
Да, проблемы есть. И их много.
Но как она могла сказать об этом прямо модели, которая позировала для неё?
Рариен покусала кончик карандаша, сдерживая слова.
— Почему? Я что-то сделал не так?
Когда она не ответила, он, казалось, ещ больше заинтересовался. Николас приподнял брови и мягко спросил, по-прежнему позируя обнажённым перед мольбертом.
— Нет, просто…
Рариен замолчала на полуслове и окинула взглядом своего идеального мужа с головы до ног.
Даже сейчас, глядя на него, она порой так теряла дар речи.
Так что, строго говоря, Николас Рейнхарт в этом не виноват. Точнее, проблема заключалась в одной конкретной части — его невероятно эротично выглядящем члене.
«Каждый раз, когда я его вижу, я удивляюсь, какой это необыкновенный член».
Его пенис, толстый, как предплечье ребёнка, гордо стоял в эрекции, доходя до пупка. Он был не только исключительно большим, но и, несмотря на то что был настолько возбуждён, что на нём выпирали вены, не выглядел неприглядно.
Помимо гладкой, красивой формы, этот чистый розовый член к кончику постепенно приобретал оттенок засушенной розы. Среди оттенков розового цвет засушенных лепестков розы был одним из самых любимых цветов Рариен.
«Он красивый».
Нет, честно говоря, этого слова было недостаточно.
Увидев кончик, уже влажный от предсеменной жидкости, она естественным образом сглотнула. На покрасневшей поверхности даже появился аппетитный, блестящий отблеск.
Выглядит вкусно. Прямо как спелое яблоко. Выглядит таким упругим, что хочется откусить кусочек…
Рариен, не заметив, как покраснела, облизнула губы, а потом вздрогнула и сглотнула.
«Боже мой. Когда я стала такой извращёнкой?»
Хотя она и сошла с пути Божьего после того, как трахнулась со священником…
Может ли человек пасть так низко?
Возможно, она родилась извращёнкой. В последнее время она сомневалась в своей истинной природе.
Хотя член Николаса Рейнхарта был потрясающе красив, проблема заключалась в том, что ещё до этого у неё возникла развратная мысль о том, что она хочет его съесть.
Кроме того, как она могла нарисовать нечто столь явно возбуждённое? Один только вид на него был эротическим зрелищем.
Надо было рисовать это своими руками — казалось, будто она совершает грех. Она чувствовала себя точно так, как будто была кем-то, кто создаёт порнографию в тени.
Это сводило её с ума.
— Может, тебе не нравится поза?
— Что?
— Ну, а как насчёт этого?
Николас изменил позу, как ему заблагорассудилось.
Боже мой.
Когда он сменил позу, его и без того огромный член стал выглядеть ещё более ошеломляюще.
Он просто поднял обе руки и отвёл одну ногу назад, но при этом выглядел так же грациозно, как балетный танцор.
Неужели она всё ещё смотрела на мир через розовые очки? Или этот мужчина был просто слишком красив… и к тому же эротичен?
Наверное, и то и другое.
Время, когда она поклялась себе, что обязательно переспит с ним в течение оставшихся ста дней, теперь казалось далёким воспоминанием.
— Скажи мне. Хм? — Снова спросил Николас, словно для подтверждения.
Значит, эта статуя даже может говорить…
Даже теперь, когда он стал её мужем, Рариен не могла не восхищаться Николасом. Она считала себя довольно глупой из-за этого.
— Это… это не про позу.
— Тогда?
— …
— Похоже, есть что-то, что ты не можешь сказать. Можно мне на минутку взглянуть?
Николас подошёл к Рариен. Его идеальный член покачивался при каждом движении.
Хотя она, наверное, видела его уже тысячи раз, одного только взгляда на него было достаточно, чтобы её лицо покраснело — это было такое эротичное зрелище.
— Ты нарисовала всё остальное. Почему самая важная часть пустая?
Конечно, такой перфекционист не мог оставить это без внимания.
Осмотрев холст и обнаружив пустое место в центре, он тут же спросил её:
— Значит, проблема в моём члене?
Она кивнула.
— Тебе стыдно за мой член, Рариен?
— Да…
Рариен не умела лгать. Услышав её довольно честный ответ, Николас поднял бровь.
— Ты сама это сказала. Что моё тело — «живое произведение искусства». Это были просто пустые слова?
— Как это могут быть пустые слова?
Конечно, это не были пустые слова. Она искренне хвалила его.
Если бы не проблема с эрекцией, его тело вызывало бы скорее ощущение святости, чем эротики.
— Подумать только, что моя жена стесняется моего мужского достоинства. Честно говоря, мне больно.
— Нет, это… это не так…
— Когда ты перестала получать от этого такое удовольствие? Тебе это уже надоело? Настолько, что ты даже не хочешь его рисовать?
Он, всегда уверенный в себе и гордый, вдруг стал угрюмым.
Конечно, угрюмым стало только его выражение лица, а его член… сохранял своё гордое достоинство, несмотря на подавленное настроение.
— Пожалуйста, не пойми меня неправильно. Я не имела в виду, что мне стыдно. Я имела в виду, что мне неловко рисовать это, потому что это слишком эротично.
— Разве это не одно и то же?
— Нет, это явно разные вещи. Как разница между искусством и порнографией? — твёрдо ответила Рариен.
— Если бы не этот член, это было бы произведением искусства. Но попытка нарисовать его создаёт ощущение, будто рейтинг внезапно взлетел слишком высоко… Честно говоря, это немного неловко.
Это было досадно. Каким бы красивым и идеально функциональным ни был член, какая жена захотела бы увековечить его на рисунке, чтобы хвастаться перед другими?
Это было то, что она хотела оставить при себе.
— Это просто естественная физиологическая реакция. Не встать было бы гораздо большей проблемой. Разве не тот странный, кто считает это странным?
— Разве не страннее не испытывать эротических мыслей, глядя на это?
Если бы он не был в эрегированном состоянии, она, возможно, смогла бы воспринять это как искусство, но когда он так выделялся… это было просто невозможно.
Но Николас был бесстыдным.
— Я ничего не могу с этим поделать. Я такой по натуре. Это может сбивать с толку, но прими член своего мужа таким, какой он есть.
— Почему он вообще встал в такое время?.. Я не понимаю.
Именно это она и хотела сказать с самого начала.
Николас переспросил, как будто считал это абсурдным:
— Ты сама всё усложнила, а теперь спрашиваешь, почему это сложно? Честно говоря, это несправедливо.
— Что значит, я всё усложнила? Не обвиняй меня зря. Я ничего не делала. Я просто спокойно рисую!
— Ты пристально на меня смотрела.
— Что?
— Разве не естественно возбудиться, когда на меня смотрит моя жена?
— У тебя встал только от того, что на тебя посмотрели?
— Конечно. Да.
Она была ошеломлена.
Она думала, что со временем привыкнет к его чрезмерным реакциям, но с каждым днём Николас демонстрировал всё больше и больше загадочных способностей.
— В любом случае, это слишком эротично, поэтому я не могу это рисовать. Прости, но надеюсь, ты поймёшь.
— Нарисуй. Ты что, собираешься изобразить своего мужа каким-то неполноценным мужчиной без члена?
— Нет, я имею в виду: как я должна это нарисовать, когда он так эрегирован?
Ну, если честно, она уже рисовала его раньше. Когда заказывала «Большого Николаса», своего «(бывшего) стеклянного мужа», она подробно его описала.
Но тогда речь шла только об этой части.
Нарисовать эрегированный член на портрете с полной наготой было просто… выше её смелости.
Но Николас был настолько настойчив, что Рариен в недоумении высунула язык.
— Почему ты не можешь его нарисовать? Ты же сама сказала, что мой член идеален.
— Это так, но сейчас он у тебя в крайне возбуждённом состоянии, и рисовать его именно таким, какой он есть, немного…
— Ты жалеешь, что вышла за меня замуж? Почему? Потому что я какой-то извращенец, у которого встаёт от одного только взгляда?
— Абсолютно нет.
Почему разговор снова пошёл в этом направлении?
— Брак с Вашим Превосходительством до сих пор кажется мне сном.
Рариен ответила твёрдо. Это был тот самый мужчина, который словно по волшебству появился в последний день ста дней и сделал ей предложение.
Разве она могла пожалеть о том, что вышла за него замуж?
Ведь она не выходила за него, не зная, что он извращенец.
Рариен по-прежнему считала, что если для неё и существует спасение, то оно придёт не от Бога, а от Николаса Рейнхарта.
— Ты снова называешь меня «Ваше Превосходительство».
— Это случайно. Просто на мгновение вспомнила старые времена…
— Очевидно, ты чувствуешь ко мне отчуждение. Ты перестала меня любить.
Это было совершенно неразумно.
— Может, тебе больше нравились времена, когда я был верховным жрецом? Когда ты силой лишил меня девственности? Я действительно разочарован.
Это было настолько нелепо от начала до конца, что она даже не знала, с чего начать, указывая на несоответствия.
Говорят, люди приукрашивают или изменяют свои воспоминания по своему усмотрению… Она просто немного помогла ему, когда он с трудом мастурбировал в ванной. Когда это стало насильственным отнятием? Это было абсурдно.
— Ты устала от того, что я так часто тебя трахаю?
