В день, когда Квон И До впервые увидел Юн Ирину, он сразу почуял: с ней будет много мороки.
Для Квон И До мир делился по простой двоичной схеме: сожрать или быть сожранным, бежать или держаться. И единственная дочь Юн Гван Хёна виделась ему стеклянным цветком, тонко выточенным в оранжерее.
Мягкие волосы, кожа без единой пылинки — и спрятанная за всем этим холодная ярость.
Его раздражал этот взгляд: живёт в богатстве, о котором другие и мечтать не смеют всю жизнь, а держится как старуха, повидавшая виды. Тень на лице барышни, которая ни дня не голодала и которой ни разу не угрожали смертью, читалась Квон И До просто как детский каприз.
— Квон И До.
Работу — охранять Юн Ирину — ему поручили только потому, что они были почти ровесники и с ним ей будет не так неловко. В глазах Юн Ирины, обращённых к нему, стояло неописуемое недовольство.
С чего это барышня, которой не приходилось днями жевать сырой рис оттого, что есть нечего и заботиться о ней некому, так ощетинилась?
Для Квон И До эта работа была всего лишь способом прокормиться, а трагедия этой барышни рядом с его собственной казалась чересчур прозрачной и лёгкой.
Но, понаблюдав за Юн Ириной вблизи всего несколько дней, Квон И До вынужден был признать, что ошибся начисто.
Смирная, надо же.
Это была ошибка, вынесенная по одной наружности. Эта чёртова барышня была совсем не смирной.
— Ха…
В тот день всё было как обычно. Он поставил машину и ждал к тому часу, когда у Ирины кончались занятия. Сегодня она допоздна занималась корейским классическим танцем. Квон И До посмотрел на часы. С конца занятия прошло уже полчаса. Сколько он ни ждал, дверь не открывалась, а изнутри не доносилось ни звука.
Опять сбежала.
С коротким вздохом он почесал затылок. Вместо того чтобы растерянно докладывать в особняк, Квон И До двинулся за здание студии, к глухому запасному выходу, куда не доставали чужие взгляды. Тяжёлая, неплотно прикрытая дверь запасного выхода, а за ней, в углу ограды, — небольшой лаз. Квон И До инстинктивно понял, что она выбрала не парадный вход, где он её ждал, а этот опасный путь.
Вскоре машина Квон И До остановилась в переулке за обветшалым увеселительным кварталом, далеко от школы. Побродив среди ярких неоновых вывесок, Квон И До пошёл на звук из тёмного переулка.
— Эй, ты, блядь… Выпей с нами!
Густо несло перегаром. Двое пьяных, по виду откровенная шваль, а между ними — Юн Ирина с побелевшим лицом, впившаяся в них взглядом. В тот миг, когда рука одного из них потянулась к её плечу, Квон И До беззвучно вклинился между ними.
Хрусть.
Квон И До легко вывернул мужчине запястье, а потом, не дав опомниться, всадил короткий тяжёлый хук под дых. Оставив за спиной согнувшегося, не сумевшего даже вскрикнуть, он схватил второго за шиворот и впечатал в стену.
— А! Ты, ты кто такой! А, понял, понял! Мы, мы уходим!
Всё заняло десять секунд. Закончив, Квон И До криво откинул голову и посмотрел на Ирину.
— У вас в такое время в таком месте какие-то дела? Своеобразный у агасси вкус.
В его тоне была нескрываемая насмешка. Ирина от досады крепко закусила губу. Под светом фонаря её побелевшее лицо мелко дрожало.
— Кто просил помогать? Оставил бы меня, и всё.
— Для этого мне слишком много платят. Поедемте домой. Отец вас ждёт.
Квон И До пошёл вперёд, и в спину ему впился острый взгляд Ирины. Ему вдруг стало любопытно. Есть Юн Гван Хён — безупречная, удобная колыбель, так почему она снова и снова рвётся сбежать в такие вот грязные закоулки?
— Что вас так не устраивает, что вы каждый раз убегаете? Из дома, куда другие мечтают попасть.
На этот брошенный без всякого интереса вопрос Ирина остановилась и выпалила:
— Тебе-то что, ты же отцовский пёс. Пёс, которому приказали сторожить дом.
Квон И До проглотил невольную усмешку. Она была не так уж и неправа.
Его жизнь всегда определялась тем, чьим «псом» он был. Он вырос псом, на котором отец срывал злость кулаками, когда напивался, а к тому времени, когда сумел придавить отца силой, его завербовали в псы к Юн Гван Хёну.
Да какая разница. Всё равно всю жизнь прожил чьим-то псом, так уж лучше быть псом в богатом доме.
Квон И До считал, что его жизнь бессмысленна. Всё, чем он владел, — одно тело, которое в любой момент можно и раскрошить. Тому, кто смотрел на мир скептически и сухо, Ирина, отчаянно бьющаяся, чтобы порвать свой поводок, была просто диковинным зрелищем.
— Что вам так противно… — вдруг пробормотал он. Сам того не заметив.
Сзади шаги остановились. Квон И До тоже встал. И очень медленно повернул голову. Там стояла Юн Ирина. С затенённым лицом, закусив губу так, будто стискивала зубы.
— …
Эти глаза виделись чуть отчётливее, чем в первый раз.
Раздражали они по-прежнему.
А всё-таки странно.
Стало немного любопытно.
Взгляд на мгновение задержался на этой маленькой женщине, которая выпускала когти даже на краю обрыва, откуда некуда бежать.
Он снова пошёл вперёд, и сзади зазвучали шаги Юн Ирины. Квон И До с усилием стряхнул с себя эти тихие, но тяжёлые шаги, отдававшиеся в ушах. Не его дело.
С тех пор как он привёл Ирину обратно, он несколько раз без всякой причины оглядывался. Хотя и знал, что она идёт следом.
Глядя на догорающую в пальцах сигарету, он думал.
Раздражает.
Сперва он списал всё на сытый каприз везучей барышни. Но зрачки Юн Ирины, стоявшей в конце переулка под старым фонарём, были глубоки, как гнилая лужа, и слишком темны. Её отчаяние, причины которого он не знал, пускало в душе Квон И До совсем маленькую трещину.
Трещина эта разошлась в одну летнюю ночь, когда Ирина сбежала гораздо дальше обычного.
Координаты на маячке показывали окрестности старого автовокзала на окраине Сеула. Квон И До, держась за руль, на мгновение замер.
А может, просто отпустить?
Но тут же покачал головой. Глупая мысль. Упусти он её — Юн Гван Хён, державший его поводок, не оставит этого просто так. Пёс, который перечит хозяину, не нужен.
Квон И До холодно усмехнулся и вдавил педаль.
Надо её вернуть. Я просто беру деньги и делаю, что велят.
Но, обнаружив Ирину, скорчившуюся на старом стуле в углу зала ожидания, Квон И До невольно перестал дышать. Это были не те глаза, что обычно горели и источали яд. Её глаза были черны и мертвы, как глубина моря, куда не доходит свет. Бессильная, придавленная отчаянием, она была похожа на скотину, которая ждёт, когда её поведут на бойню.
Квон И До подавил неприятное чувство, царапнувшее его, и встал перед ней.
— Идёмте. Тяжело, наверное, было сюда добираться.
Ирина не ответила. Ни на колкость, ни на руку, поднимавшую её, она не воспротивилась — просто пошла за ним, как кукла. В машине по дороге в особняк стояла тишина.
Квон И До покосился в зеркало заднего вида. Ирина смотрела в окно. Не говорила ни слова. Не бросала, как обычно, злых фраз, не смотрела на него ощетинившись. Просто провалилась куда-то внутрь себя.
Он перевёл взгляд на дорогу. Следить за настроением барышни — не его дело. Привёз — и всё. Но эти чёрные глаза не шли из головы.
— Ах ты, дрянь невоспитанная!..
В особняке, куда они приехали, из гостиной вместе с густым запахом спиртного вырывался крик.
Юн Гван Хён был пьян. От обычной солидной маски не осталось и следа; налитыми кровью глазами он впивался в Ирину. Квон И До сделал своё дело и собирался уйти. Но звук удара за спиной и придушенный стон Ирины удержали его на месте.
— Ты чьими милостями живёшь?! Неблагодарная тварь!
Юн Гван Хён схватил Ирину за волосы и швырнул на пол. Квон И До остановился и смотрел на это. Его мутило.
Впечатанная в пол Ирина не плакала. Она просто смотрела в потолок чёрными мёртвыми глазами и вяло отдавала себя этому насилию, будто оно было обыденностью. От этой картины Квон И До ощутил чудовищное дежавю.
— …
С ним было так же. Когда пьяный отец размахивал бутылкой соджу [1], он, ребёнком, сжимался на полу и ждал только одного — когда побои кончатся. Это бесчувственное выражение, какое бывает только у того, кто привык к насилию.
[1] Соджу — корейский крепкий алкогольный напиток.
Но понять он не мог. Ну где в этом маленьком хрупком теле место для кулака?
Почему эти глаза, всегда впивавшиеся в меня и полные живого чувства, должны были так безжизненно погаснуть?
Внутри у Квон И До что-то грубо задвигалось. И это был не рассудок, а инстинктивная ярость.
