Контент удален!

Квон И До неподвижно сидел на скамейке.

Спина Ирины, которая пошла к морю, а потом осела, будто рухнула, и заплакала, уткнувшись лицом в колени. При виде этой маленькой, хрупкой спины, готовой вот-вот рассыпаться и исчезнуть, сердце Квон И До ухнуло вниз. Где-то у сердца заныло, будто его проткнули острым шилом.

Почему она вот-вот рассыплется, Квон И До знал слишком хорошо. Всё из-за него.

Когда те ублюдки напали на неё в переулке, у Ирины был взгляд человека, который от всего отказался и со всем смирился. При виде этой беспомощности, будто она приняла конец своей жизни, он сходил с ума от боли. А теперь она готова была окончательно сломаться из-за его ран.

Это было впервые. Чтобы она, плачущая в одиночестве перед широким тёмным морем, казалась ему одинокой.

Она выглядела такой маленькой и хрупкой, будто её вот-вот унесёт волной, что тело похолодело и накатил страх. Сердце колотилось ненормально.

— Агасси…

Квон И До, сам того не осознавая, поднялся. Неподвластное ему тело, пошатываясь, пошло к Ирине. С каждым шагом застарелые чувства внутри кричали, и сердце яростно ломалось.

Когда он наконец оказался у Ирины за спиной, Квон И До не удержал своё огромное тело и рухнул на колени в песок.

Шмяк.

За спиной Ирины что-то бессильно осело. Глухой звук глубоко продавленного песка. И вслед за тем её позвали.

— Агасси.

Надтреснутый голос. Такой низкий и сиплый, что сначала она подумала, будто ослышалась. Но нет. Просто этот голос был измучен до жалости. Несчастный, жалкий, пересохший.

Глаза Ирины мгновенно обожгло. Но она не обернулась. Казалось, стоит повернуть голову — и она рухнет.

— Агасси…

Квон И До позвал её снова. Раз. И ещё раз.

— Агасси.

Надтреснутый голос был таким отчаянным, что перехватывало дыхание даже у того, кто слушал.

Ирина закусила губу. Подступили слёзы. Но она так и не обернулась.

Плеск, плеск.

Между ними накатывал только шум волн. Ветер с запахом соли шевелил волосы.

Сколько прошло времени? Спустя долгое время послышался совсем тихий голос:

— Ирина.

И в этот миг…

Кап.

Из её глаз упала слеза. Горячая капля впиталась в песок.

Ирина сглотнула. За спиной послышался шорох песка.

Шурх, шурх.

Огромный мужчина очень медленно, до жалости униженно полз к ней.

Мужчина, который всегда был бесстрастным и твёрдым. Тот, кто был огромен, как гора, и ничего не боялся, теперь полз к ней, цепляясь за неё, как брошенный раненый зверь.

Ирина сжала пальцы. И наконец…

— Ирина.

Тук — горячий лоб коснулся её плеча. В открытое плечо, оголённое коротко остриженными волосами, впиталось хриплое дыхание.

Квон И До ничего не говорил. Только, опустив голову, прятал лицо у её плеча.

Горячее, дрожащее дыхание рассыпалось по коже. Потом расползлось влажное тепло.

Ирина медленно закрыла глаза. Её плечо намокало. От тяжёлого тепла лба на плече и влаги на коже Ирина дрожала всем телом.

Дрожь мужчины, который всю жизнь был как твёрдый камень, как холодный металл, передавалась ей от кости к кости. Ирина уронила ещё одну накопившуюся слезу и очень медленно, будто тело вот-вот сломается, повернулась к нему.

Квон И До, которого она знала, всегда был бесстрастен. Залитый кровью, с переломанными костями, униженный Юн Гван Хёном, он выглядел человеком, который никогда не сломается.

Но мужчина перед ней сейчас был другим. Глаза покраснели. Зрачки в налитых кровью глазах дрожали, как у перепуганного ребёнка. Треснувшие губы жалко шевелились, подбородок был мокрым. При каждом вдохе большие плечи едва заметно вздрагивали.

Слеза скатилась по его щеке.

Кап.

Ещё одна.

Ирина перестала дышать.

Квон И До плачет.

— …

Ирина не могла ничего сказать. Квон И До не мог смотреть ей прямо в глаза. Он хотел встретиться с ней взглядом и не выдерживал, глаза бегали. Наконец он сглотнул и заговорил:

— Я…

Голос оборвался. Он снова втянул воздух. Но из пересохшего горла вышел только скрежет.

— Я виноват перед вами.

Пальцы Ирины дрогнули. Квон И До опустил голову и снова поднял. Слёзы не останавливались.

— Прости.

«Вы» и «ты» перемешались как попало. Это было на него не похоже.

— Я… я во всём виноват. Так что не надо так.

Ирина, затаив дыхание, смотрела на него. Рука Квон И До дрожала на песке. Окровавленный бинт наполовину размотался. Из разошедшихся ран снова проступала кровь, но он, похоже, даже не чувствовал боли.

— Ты была права.

Дыхание Квон И До хрипло сбилось.

— Я…

Он не смог продолжить. В голове был хаос. Ирина, которую псы тащили в переулке. Ирина, ухватившая его окровавленную руку. И теперь — Ирина, осевшая одна перед морем и всё-таки сломавшаяся.

Все эти картины нахлынули разом.

Он всё время верил. Что, если оттолкнуть, он её спасёт. Что стоит только оторвать её от себя, и Юн Ирина когда-нибудь станет счастливой. Но нет. Она не стала счастливее ни на каплю. До самого конца из-за всего, что он делал, она только ломалась.

Квон И До прикусил губу до крови. Подбородок дрожал.

— Так… будто вот-вот сломаешься…

Ирина тихо смотрела на него, не способного договорить.

Шум волн отдалился. Будто все звуки мира отступили за спину. Осталось только дыхание сломленного Квон И До перед ней.

Ирина с трудом заговорила. Её голос тоже дрожал.

— В чём.

Глаза Квон И До приковались к ней. Ирина спросила снова:

— В чём ты виноват?

От этого вопроса лицо Квон И До исказилось ещё сильнее. Из багровых, налитых кровью глаз капали слёзы. Какое-то время он не мог ответить и только шевелил губами. Будто осколки слов жалко рассыпались в горле.

— Прости. Прости меня.

— И До.

— Я такой дурак… А ты…

Ирина смотрела на Квон И До, задыхавшегося, как от ужаса, потом медленно взяла его лицо в ладони.

— И До.

Мелко дрожавшие глаза Квон И До наконец встретились с глазами Ирины. Столкнувшись с её тёмным взглядом, тихо смотревшим на него, Квон И До прерывисто выдохнул. И с трудом заговорил:

— Я… ненавидел, когда меня бросают.

Голос сорвался безобразно.

— Поэтому одному было проще. Один хотя бы не видишь, как кто-то уходит.

Плеск.

Накатила волна.

Подбородок Квон И До дрожал, будто он сдерживал плач.

— И любовь — я не хотел признавать. Чем больше ты мне нравилась, тем больше вся моя жизнь шла под откос.

Неуклюжие слова, где «ты» путалось с «вы», тихо кололи где-то в груди. Ирина чувствовала, как подступают слёзы, но ничего не говорила. Нет, не могла. Как этот мужчина всю жизнь прожил один из страха быть брошенным, так и она, зная, что эта любовь ненормальна, не могла остановиться. Долго, слишком долго так было.

— У меня же изначально ничего нет.

От этих слов из глаз Ирины упала слеза. Квон И До смотрел на неё снизу мокрыми глазами.

— А ты.

Его дыхание дрожало.

— Всё время ломаешься из-за такого, как я.

— …

— Из-за меня страдаешь.

Его слеза повисла на подбородке и упала.

— Из-за меня хочешь всё бросить.

Дрожащий голос сорвался окончательно.

— Сжечь.

Так вот почему ты так меня отталкивал.

Только теперь Ирине показалось, что она немного понимает. Почему Квон И До так яростно отрицал её любовь.

Она знала, что её чувство ненормально. Знала, что это чувство разрушает её. Но не могла остановиться.

Чем сильнее Квон И До отталкивал, тем отчаяннее она бросалась к нему, тянула руку, зная, что будет больно. Она не могла разобрать, любовь это или одержимость, но знала, что только это и держит её в этом аду.

Чувство было чудовищным, уродливым, таким жестоким, что она сама его не понимала.

Так что всё, что говорил этот мужчина, было правдой. И то, что это правда, ломало Ирину.

— Это так странно, — пробормотал Квон И До с лицом, на котором не разобрать было, смеётся он или плачет. И закрыл глаза. По шершавой щеке скатилась прозрачная слеза.

— Я боялся, что ты и правда умрёшь из-за меня.

От этих слов у Ирины остановилось дыхание. Голос Квон И До, продолжавшего говорить, был отчаянным.

— Ты, которой так нужен я, у кого нет ничего, кроме этого тела…

Его лицо всё-таки исказилось.

— До безумия дорога мне.

Слёзы капали без остановки.

— И до безумия страшна.