Контент удален!

Чхве Чжин Ён при первой встрече сказал прямо: если она не перейдёт черту, он тоже не перейдёт. Наверное, это было не ложью.

Значит, может быть, это и есть самый безопасный путь. Самый реалистичный, самый пристойный выход.

Ирина это понимала.

Но.

Она попробовала представить себе жизнь в браке с Чхве Чжин Ёном. Тихая квартира на верхнем этаже. Аккуратно накрытый стол. Муж, который не будет ни излишне ласков, ни жесток.

Может, это была бы жизнь без всяких проблем. По крайней мере не было бы удушающего надзора и унизительного растаптывания, как сейчас.

Но странным образом, стоило ей представить это будущее, в самой середине груди становилось пусто.

Жизнь без Квон И До была спокойной — и где-то мёртвой.

— Не могу…

Бессильное бормотание рассыпалось по комнате.

Как ни думай.

Как ни уговаривай себя — так она не могла.

— Почему же?

Ирина оторопело смотрела в потолок. Ей вдруг вспомнилось одно давнее воспоминание. Очень знакомое. Из тех, что бережно хранишь и достаёшь снова и снова, пока они не сотрутся.

Первое воспоминание о том, как её обнял мужчина, о котором она думала, что он самый равнодушный к ней человек; его тепло, его запах.

— …

В тот самый миг Ирина и застряла — очень давно. С того дня и до сих пор. Так, что все её попытки убежать поблёкли. Она всё это время оставалась на том же месте. Глядя только в спину Квон И До.

— А…

Ощущение было такое, будто дыхание медленно останавливается. Только теперь она поняла, что ни разу не двинулась вперёд.

Она думала, что, как девочка в красных башмачках, танцует как безумная. Думала, что бьётся до тех пор, пока ей не отрубят ноги. И верила, что в конце концов эти ноги отрубил ей Квон И До.

Но.

Ирина медленно опустила взгляд.

Босые ступни. Над ними — целые щиколотки. Она ощупью тронула собственную шею.

Дыхание тоже не оборвалось. Она была жива.

Осознав это, она оцепенела.

— Живая…

Из неё вышел пустой голос. Ирина посмотрела на свои руки.

А ведь, если вспомнить, во время танца всегда было так.

Она не думала ни о прошлом, ни о будущем. Думала только о том, как движется тело в эту секунду. Тогда она всегда была в движении. Падала — вставала снова, разбивала пальцы — и продолжала следующее движение. Пусть не безупречно, но не останавливалась.

А с какого-то момента Юн Ирина вместо того, чтобы двигаться, остановилась и держалась. За тепло Квон И До. За воспоминание о том дне. За миг, когда её впервые обняли. Будто, не выпустив этот миг, можно жить дальше.

Поэтому она не смогла ни убежать, ни пойти вперёд. Нет — может быть, она с самого начала и не думала двигаться. Ведь она всё это время стояла на месте и ждала только одного: что когда-нибудь Квон И До обернётся.

Ирина медленно закрыла глаза.

Вот оно как. Я всё это время была заперта в том дне.

В том мгновении, когда Квон И До меня обнял, я забальзамировала себя в его объятиях и не сдвинулась ни на шаг. Клянула его ошейник — а сама точно так же надела на себя кандалы и смотрела только на его ошейник.

Пёс Юн Гван Хёна, Квон И До. Я верила, что стоит перерезать этот ошейник — и всё решится. Что тогда я смогу поставить его рядом с собой. Как трусиха.

Стоило этой мысли прийти, как странным образом потекли слёзы. Будто разом прорвалось то, что она долго сдерживала: беззвучно, просто потекли.

Её любовь пригвоздила к месту и её саму, и Квон И До. Пока она билась, чтобы его удержать, она ни разу не двинулась вперёд.

— И что же мне делать…

Ирина медленно вытерла слёзы. В голове у неё крутилось только одно слово.

— Уехать?..

Она любит Квон И До. По-прежнему. Чудовищно.

Но, если оставить как есть, Юн Ирина так и будет топтаться на месте, глядя лишь на его ошейник и надеясь, что он обернётся. А Квон И До… так и не обернётся.

— Как я не понимала?

Слёзы текли без остановки, а уголки губ дрожали и ползли вверх. Вместе с опустошением поднималось странное желание.

Не дочерью Юн Гван Хёна, а Юн Ириной.

Не псом Юн Гван Хёна, а Квон И До.

Чтобы Квон И До сам перерезал свой ошейник и пришёл ко мне.

— Ха-ха…

Вырвался тихий, тонкий, но словно бы полегчавший смех. Она легко прикрыла глаза и дала волю оставшимся слезам.

Потому что, стоя на месте и ожидая, никогда не дотянешься.

Так что ты выберешь, И До? Это последний раз. Теперь выбирать тебе.

За окном по-прежнему шёл дождь. Тихо; было видно, как капли постепенно редеют.

Она долго стояла молча. А потом очень медленно прижала к себе пиджак, который держала в руках. Как человек, который в последний раз хочет запомнить тепло. И подняла голову.

В аэропорту было людно. На огромном табло бесконечно всплывали и исчезали рейсы, объявления звучали через равные промежутки. Скрежет колёсиков чемоданов по полу, хныканье ребёнка, торопливые шаги бегущего человека. Множество звуков смешивались в бестолковый гул.

Но странным образом Ирине всё это казалось очень далёким. Будто она смотрела на мир из-за стеклянной стены.

Ирина медленно шла в сторону зоны вылета. Полы чёрного пальто задевали икры. Дорогая верхняя одежда поверх тонкой блузки, аккуратные туфли, длинные гладкие волосы. С какой стороны ни посмотри — облик дочери депутата Юн Гван Хёна.

За ней, держась на одинаковом расстоянии, шёл телохранитель в чёрном костюме. Не Квон И До.

— Ха…

Вырвался слабый выдох. Вход в зону вылета приближался. В тот момент, когда она собиралась достать паспорт и билет, Ирина вдруг остановилась.

— Схожу в уборную.

Телохранитель тут же поднял голову. Он равнодушно посмотрел на часы на запястье.

— Я вас сопровожу.

— Даже до уборной?

— Мне так велено.

Ответ был бесстрастным. Ирина какое-то время смотрела на него и кивнула. Удушающей эта жизнь была и правда до самого конца.

Она молча пошла к женской уборной. Телохранитель, сохраняя всё то же расстояние, дошёл с ней до конца. И у входа протянул руку.

— Вещи оставьте и заходите.

Ирина какое-то время смотрела на свой чемодан у него в руках, а потом отдала и сумку через плечо.

— Подождите.

— Да.

Телохранитель встал чуть в стороне от входа в женскую уборную с её чемоданом и сумкой, неподвижный, как истукан. Бесстрастный и цепкий взгляд был направлен на неё, входящую внутрь.

Ирина чувствовала этот взгляд и медленно вошла. В уборной было полно людей. Гул голосов путешественников, предвкушавших поездку или только что вернувшихся, кажется, доносился и наружу.

Кто-то поправлял макияж у раковин, из кабинок время от времени слышался шум воды. Ирина зашла в самую дальнюю кабинку и заперла дверь.

Щёлк.

Звук замка прозвучал особенно громко. Она немного постояла, выравнивая дыхание. Грудь медленно поднималась и опускалась. Кончики пальцев похолодели.

Она медленно расстегнула пальто.

Шурх.

Дорогое пальто упало на пол. Следом она сняла блузку и брюки. Под ними оказался совершенно обычный наряд. Облегающие чёрные леггинсы, свободная футболка с длинным рукавом и маленькая поясная сумка через грудь. Вид самой обыкновенной туристки, каких полно везде.

Ирина молча оглядела себя. Так её нигде не примут за Юн Ирину, дочь депутата Юн Гван Хёна.

От этого странным образом стало легче дышать. Спустя некоторое время она подняла упавшее пальто и достала из глубины кармана маленькие ножницы, спрятанные там заранее. Серебристое лезвие холодно блеснуло.

Взгляд Ирины медленно опустился к её длинным волосам. Волосы, спускавшиеся ниже груди. Опрятные, длинные, прямые. Волосы, которые Квон И До снова и снова перебирал пальцами, когда обнимал её.

Пальцы Ирины мелко задрожали.

Назад пути уже нет. Но странным образом страшно не было. Наоборот, чувствовалось облегчение — будто она наконец выпускает то, что очень долго держала.

Она свободно собрала волосы в хвост, приложила ножницы над резинкой и медленно повела лезвиями.

Чирк, чирк.

Лезвия холодно сомкнулись на волосах. Ещё несколько движений — и тяжёлая, гладкая прядь упала на пол. Ирина молча снова двинула ножницами.

Чик — вышло грубое, кое-как обрезанное каре. Совсем не то, что волосы, за которыми регулярно ухаживали в салоне. Короткие пряди, которые ещё можно было кое-как собрать, торчали во все стороны. Она собрала отрезанные чёрные пряди и сунула их в мусорный бак.