1 - 45
3. Liebestod
Выписка прошла тихо. Она расписалась в бумагах, которые протянула медсестра, и собрала вещи. Впрочем, вещей было всего ничего: одежда, в которой её привезли, и пакет с десертом, оставленный Чхве Чжин Ёном. Пакет она так и не тронула — оставила на тумбочке.
Когда она вышла в холл, у входа ждал чёрный седан. Мужчина, вышедший из-за руля, был ей незнаком. Наверное, один из людей Юн Гван Хёна, и этого было достаточно.
Мужчина молча открыл заднюю дверь. Она так же молча села.
Машина тронулась, здание больницы за окном отдалилось. Ирина сложила руки на коленях и смотрела прямо перед собой. За окном мелькал пейзаж, но глаза его не удерживали.
Рёбра ныли. Стоило глубоко вдохнуть, как внутри лёгких становилось холодно. Она дышала неглубоко. Это было всё, что она сейчас могла.
Дом был прежним. Естественно. И когда Ирина сносила побои Юн Гван Хёна в кабинете, и раньше, когда билась, пытаясь вырваться, этот дом стоял как ни в чём не бывало — тюрьмой.
Мраморный пол, высокий потолок, гостиная, куда свет падает наискось, пол перед диваном с царапиной… Она медленно всё это оглядела. Но ничего в ней не шевельнулось.
— Пройдёмте в комнату.
Мужчина, который нёс её вещи, сказал это ровным голосом. Ирина, не оборачиваясь, медленно поднялась по лестнице.
Когда она вошла в комнату, мужчина встал у двери, будто охраняя её, и протянул руку.
— Телефон, пожалуйста.
Она какое-то время смотрела на протянутую руку. Потом медленно открыла клатч, достала телефон и отдала. Сопротивления не было. Сопротивляться теперь не имело смысла.
Мужчина закрыл дверь. Но ощущение чужого присутствия за ней не исчезло. Чувствовалось, что он стоит где-то в коридоре.
Она осталась в комнате одна — и не одна. Эта ирония не была даже смешной.
За окном послеполуденное солнце понемногу клонилось. Ирина прислонилась спиной к кровати и смотрела в потолок.
Тихо. Чудовищно тихо.
Наверное, так и бывает там, где прошла буря. Тишина после того, как всё смело.
Слёз не было. Злости тоже. На месте, откуда ушло даже смирение, остались только оторопело раскрытые глаза.
— …
Ирина закрыла глаза.
«Мне это опостылело. Вы. И эта ваша чёртова любовь».
Стоило закрыть глаза, как по привычке всплывали слова И До. Они уже не вонзались так остро, как в первый раз. Просто тупели и оседали.
Прости.
Ей было жаль И До. И разве нормальна любовь, при которой, думая о любимом человеке, чувствуешь вину?
Ирина медленно открыла глаза. В комнате по-прежнему было тихо.
Она и сама знала, что её любовь некрасива. Можно ли называть любовью то, что ломает, разрушает и злобно бросается, — она не знала, но это было всё, что Ирина знала о любви; других способов она не знала, а останавливаться так и не научилась, и потому ей оставалось только рушить снова и снова.
Тонкие пальцы скомкали одеяло.
Она устала. Устала от чувства, которое само тянется к Квон И До.
Красные башмачки.
Ей вдруг вспомнилась сказка, прочитанная в детстве. Башмачки, в которых нельзя остановиться и приходится танцевать, пока тебе не отрубят ноги. Тогда Ирина думала: «Почему девочка, дурочка, их надела?»
А теперь ей казалось, что она понимает. Девочка наверняка уже в тот миг, когда надевала их, знала, что ей отрубят ноги. И всё равно не могла не надеть. Потому что не знала другого способа, кроме как надеть красные башмачки.
Ирина медленно закрыла глаза. Дышать было тяжело, будто её погрузили в глубокую воду. Тело дрожало, словно её обнял холод.
И как мне теперь держаться?
Такая мысль вдруг пришла.
Как жить?
За что хвататься, чтобы дышать?
В мире без Квон И До, в мире, который рухнул целиком.
Она медленно свернулась. Похолодевшие пальцы всё дрожали, дыхание сбивалось. Голова кружилась, будто из неё выпустили всю кровь.
Ирина впервые поняла.
Меня и правда бросили.
Квон И До был палачом красных башмачков.
За окном шёл дождь. Настоящий осенний дождь. Тяжёлый, влажный воздух просачивался в комнату сквозь щели в окне. Под пасмурным небом деревья в саду медленно покачивались.
Ирина сидела на краю кровати и бездумно смотрела в окно.
Сколько прошло времени, она не знала. Может, около месяца. С того дня, когда Квон И До сжёг её надежду.
Но время для Ирины по-прежнему стояло на месте с того самого дня. Будто кто-то силой сломал заводной механизм её жизни.
В комнате было слишком тихо. Нет, точнее — тихо было только в ней самой. Мир продолжал двигаться.
Внизу суетилась прислуга. Слабо доносились звуки: собирали вещи, которые отправят в Гонконг. Шуршание чехлов для платьев, стук колёсиков чемоданов, чей-то голос по телефону.
Все готовились отправить её в Гонконг.
Юн Гван Хён почти не появлялся дома. Атаки со стороны Пак Юн Че продолжались. Дело о логистическом хабе всё ещё всплывало в прессе, а перед осенними парламентскими слушаниями настроения в политических кругах тоже были неспокойные. Юн Гван Хён дни напролёт мотался по деловым встречам и совещаниям.
Чхве Чжин Ён после того визита в больницу уехал в Гонконг первым. Перед отъездом он оставил Ирине короткое сообщение. Всего одну строчку: что всё необходимое подготовит на месте.
А Квон И До…
Ирина медленно закрыла глаза.
Квон И До по-прежнему был рядом с Юн Гван Хёном. Как всегда, тенью сопровождал его — и одновременно тщательнее кого бы то ни было лично готовил её отправку в Гонконг.
Вопросы с паспортом, охрана жилья в Гонконге, маршруты передвижения на месте.
Он приводил в порядок всё до последней мелочи. Как человек, который и правда собирается стереть её из своей жизни.
— Ха…
Вырвался сухой выдох. Ирина медленно поднялась с кровати. Тело было тяжёлым. Ноги плохо держали её — возможно, потому, что она несколько дней толком не ела.
Пошатываясь, она подошла к шкафу. Пальцы открыли дверцу, и показалась аккуратно развешанная одежда. Слабо потянуло запахом дорогой ткани.
Дорогие вещи, подобранные Чхве Чжин Ёном, строгие платья, подходящие для светских приёмов, пальто с логотипами зарубежных марок.
Ирина оторопело смотрела на всё это.
Это было очень странно. Перед ней было то, чего кто-то не получит за всю жизнь, — а в ней ничего не отзывалось.
Кончики её пальцев медленно скользнули между вещами. И тут в углу ей на глаза попалась одежда, давно заброшенная.
Чёрный тренировочный костюм. Тот, что она надевала каждый день, когда училась на кафедре корейского танца.
Пальцы Ирины мелко дрогнули.
— …
Смутно всплыло очень давнее воспоминание.
Холод пола в репетиционном зале на рассвете. Часы, когда она не останавливалась, даже если пальцы на ногах лопались до крови. Мгновения, когда дыхание перехватывало, а она всё равно двигалась, пока не кончится музыка.
Та Юн Ирина любила танец. По крайней мере в те мгновения, когда стояла на сцене, она была свободна. Не чья-то дочь, не украшение. Тогда можно было быть честной. Она была просто собой, Юн Ириной.
Но в конце концов всё это рухнуло.
Юн Гван Хёну нужен был только красивый титул. Драгоценная дочь, окончившая кафедру корейского танца. Сохранив этот титул, он уничтожил её страсть.
Пальцы медленно двинулись в глубину шкафа. И в этот момент их коснулось знакомое ощущение. Ирина замерла.
Чёрный пиджак. Тот самый, которым Квон И До укрыл её в тот день, когда лил дождь и она выпрыгнула из машины.
Ирина долго просто смотрела на него. Как человек, нашедший что-то давно потерянное.
Она медленно достала пиджак и провела пальцами по воротнику.
Слабо. Запаха Квон И До почти не осталось. А ведь прошло всего несколько месяцев.
— Почему…
Из груди вырвался низкий, надломленный голос.
Почему это исчезает так быстро?
Ирина медленно обняла пиджак. И, низко опустив голову, уткнулась лицом в воротник.
Слабый оставшийся запах, похожий на едва уловимое тепло тела. Ей хотелось за него ухватиться.
Но чем сильнее она пыталась, тем сильнее казалось, что всё исчезает. Она закрыла глаза, и всплыло множество картин.
Ей хотелось поставить Квон И До рядом с собой.
Хотелось заставить его смотреть только на неё.
Хотелось, чтобы он был не псом Юн Гван Хёна, а человеком одной только Юн Ирины.
И потому она билась.
Для этого она использовала и Чхве Хи Сон, и Чин Гю Тхэ.
Она знала, что это опасно, и не останавливалась. Ради того, чтобы получить его. И всё равно Квон И До так и не обернулся.
Пальцы Ирины напряглись.
— Я…
Смогу ли я жить без Квон И До?
Такая мысль вдруг пришла.
Может, с Чхве Чжин Ёном будет проще. По крайней мере она не будет жить под гнётом Юн Гван Хёна и Чон Мо Ран. В Гонконге и надзор станет слабее, чем сейчас, и дышать, может быть, станет чуть легче.
