Контент удален!

— У вас трещины в двух рёбрах.

Врач говорил, глядя в карту. Голос был осторожным. Он наверняка примерно понимал, кто лежит в этой больнице и как она дошла до такого состояния. Но ни о чём не спрашивал.

— Они ещё не срослись, так что перенапрягаться нельзя. И вот здесь, ушиб в области виска, серьёзнее, чем кажется. Если будет головная боль или головокружение, сразу скажите.

— Хорошо, — ответила Ирина, глядя в окно.

— А тошнота? Лучше, чем вчера?

— Нормально.

— А с едой как?

— Ела.

От сухих ответов врач на секунду замялся. Но Ирина не повернула головы.

За окном было ясное дневное небо. Высокое и чистое. Деревья перед больницей чуть покачивались на ветру. Погода была хорошая, а она странным образом ничего не чувствовала. Ни тепла, ни холода, ни красоты, ни грусти. Просто — небо, и всё.

— Если появятся вопросы, говорите.

— Нет вопросов.

На этом врач тихо вздохнул и вышел из палаты. Дверь закрылась, и Ирина, оставшись одна, продолжала смотреть в окно.

Сколько прошло дней, она точно не знала. Когда сознание вернулось, она увидела больничный потолок — и всё. Медсестра сказала ей, что её привёз Квон И До. Но с тех пор как она очнулась, она не видела его ни разу.

Отец, разумеется, не пришёл. Мать тоже не пришла. Не пришёл никто.

Это была больница, которой Юн Гван Хён жертвовал деньги. Больница молчала. Несмотря на явные следы насилия, ни записей в документах, ни заявления — ничего. Дело было даже не в том, что им заткнули рот: структура изначально была устроена так, чтобы всё шло в эту сторону.

Ирине от этого не было даже смешно. Просто так и было. Ведь всегда именно так и происходило.

Два ребра.

Она легко тронула пальцем бок. Поднялась ноющая боль. Чувствовалась даже сквозь бинты. Вот почему дыхание становилось поверхностным при каждом движении.

Больно.

И что прикажете с этим делать?

Ирина, не отрывая взгляда от окна, закрыла и открыла глаза.

Тук-тук.

Раздался стук в дверь палаты, и дверь открылась. Решив, что это медсестра, она чуть повернула голову. Там стоял человек, которого она не ждала.

Это был Чхве Чжин Ён.

Ирина посмотрела на него. Чхве Чжин Ён тоже смотрел на неё. Оба какое-то время молчали и смотрели друг на друга.

Его лицо было не таким, как обычно. От непринуждённого, наглого выражения не осталось и следа: под неловко застывшими веками лежало что-то сложное. Он словно старался этого не показывать, и лицо было каменным, но Ирина видела.

Чхве Чжин Ён вошёл, придвинул стул к кровати и сел. Он поставил принесённый десерт на тумбочку и с усилием мягко сказал:

— Заглянул ненадолго.

— …

— Как вы себя чувствуете?

Ирина какое-то время смотрела на него, а потом спросила:

— Почему у того, кто пришёл навестить, лицо мрачнее, чем у больной?

— …

— Неинтересно.

Она тихо пробормотала это и отвернулась. Деревья за окном покачивались на ветру.

— Госпожа Ирина.

Тут у самого её уха раздался негромкий голос. Она снова повернула голову: Чхве Чжин Ён смотрел на неё, слегка сведя брови.

— Просто поедемте со мной в Гонконг.

Ирина не ответила. Ей показалось, что она понимает, что стоит за этими словами.

— …

Молчание длилось долго. А потом Ирина отвернулась и негромко, будто бормоча, сказала:

— Пари ещё не закончено.

— …

— Значит, я ещё не проиграла.

Чхве Чжин Ён ничего не сказал. Ирина не повернулась. Ей не хотелось показывать своё лицо. Пусть это будет жалким самолюбием — всё равно.

Вскоре она услышала, как Чхве Чжин Ён тихо вздохнул. В этом вздохе было многое: жалость, или досада на её упрямство, или просто неловкость. Ирина не собиралась в этом разбираться.

— Не знаю, — сказал Чхве Чжин Ён. — По-моему, пари уже закончено. Я подготовлю всё, так что собирайтесь.

Это было всё. Раздался звук отодвигаемого стула. Чхве Чжин Ён направился к двери. Дверь открылась и закрылась. Ирина снова осталась одна.

Только тогда в глазах стало жечь. Ей было противно, что её будто пожалел Чхве Чжин Ён. Но ещё невыносимее было то, что она сейчас настолько жалка, что Чхве Чжин Ён может её жалеть.

Ирина закрыла глаза.

Квон И До.

Где ты?

Может, всё было неправильно с самого начала? С того момента, как я открыла дверь кабинета, с того, как сказала это отцу, — или ещё раньше, когда выплеснула всё это на Квон И До.

Не знаю.

Просто ей так хотелось. Потому что терпеть больше не было сил. Может, если всё равно всё сломается, ей хотелось самой первой всё сломать.

Вот и результат.

Ирина прижала тыльную сторону ладони к глазам. Тело было тяжёлым. Казалось, энергия уходит от одних только мыслей. А ведь всё, что она сделала, — ответила врачу, промолчала на слова Чхве Чжин Ёна и вот так подумала в одиночестве.

И всё же тяжёлые веки медленно закрылись.

Когда она снова открыла глаза, за окном было красно. Садилось солнце. Оно незаметно склонилось к закату. По стене длинно легла оранжевая полоса.

Ирина какое-то время смотрела на неё и повернула голову вбок.

— …

Там стоял Квон И До. Возле кровати, молча, просто стоял. Закатный свет освещал его профиль.

Ирина медленно моргнула. Она не могла разобрать, реальность это или сон — то, что он стоит рядом.

— И До.

И потому она хриплым голосом назвала его по имени. Квон И До посмотрел на неё сверху вниз. Он по-прежнему молчал.

Ирина медленно подняла руку и потянулась к нему. Рёбра отозвались болью.

Он медленно подошёл. Ирина взяла приблизившуюся руку. Кончики пальцев были горячими. Знакомое тепло.

Она крепко сжала эту руку.

Стало тоскливо. Ведь она так хотела взять эту руку. Ведь ей только и хотелось, что взять его за руку.

— Почему ты пришёл только сейчас?

От этих слов рука Квон И До слегка сжала её ладонь.

— Я ведь ждала.

Ирина на мгновение закрыла и снова открыла глаза. Посмотрела ему в лицо. Лицо Квон И До, залитое закатом, было застывшим. Так опасно застывшим, будто тронешь — и оно расколется. Ирина молча смотрела на него, казавшегося ненастоящим, а потом с дрожащим выдохом заговорила:

— Я тебя люблю.

В тот миг, когда бессильное признание вышло наружу, рука Квон И До сжалась.

— Мне показалось, что я ни разу этого не говорила.

Голос Ирины дрогнул.

— Просто хотела сказать. Сама.

— …

— Будь рядом со мной.

Долго стояло глубокое молчание. Закат за окном понемногу густел. Красный свет заливал мир, будто сжигая его.

Спустя некоторое время Квон И До медленно заговорил:

— Агасси.

Негромкий голос был монотонным, будто он пел мрачную песню.

— Вы держали меня слишком долго.

Ирина не смогла ничего сказать.

— С самого начала было видно, что этим и кончится.

— И До.

— Не говорите, что не знали.

— Нет.

— Это ведь правда.

В голосе Квон И До не было ни тени дрожи. От этого Ирине было ещё больнее. То, что он произносит жестокие слова недрогнувшим голосом.

— Как вы можете говорить мне, что любите?

— Не надо так.

— Мне это опостылело.

Едва прозвучали эти слова, Ирина окаменела.

— Вы, — продолжал Квон И До. — И эта ваша чёртова любовь.

— …

— То, что она захватывает всю мою жизнь и пытается её расшатать, для меня невыносимо. Я ведь мог просто жить вот так.

— Хватит.

— А из-за вас не вышло.

Речь на секунду прервалась. В опасной тишине разносилось только неровное дыхание Ирины.

— Это чудовищно.

Перед глазами поплыло. В груди что-то надломилось. И в этот миг Квон И До крепко сжал её руку. И тут же, не дав теплу отпечататься, отпустил. Тепло утекло, как песок.

— Больше никогда так не делайте.

Низкий, сухой голос поставил точку.

— Потому что это мерзко.

Ирина закрыла глаза. До неё донеслись удаляющиеся шаги и звук открывающейся двери. Дверь захлопнулась, и вместе с этим звуком что-то оборвалось и стало пусто.

Рука, которую ещё минуту назад держал Квон И До, холодела. Отсутствие этого тепла тихо вгрызалось куда-то в грудь Ирины.

Слово «мерзко», слово «опостылело», слово «чудовищно» осадком оставались в ушах.