Контент удален!

Ливень незаметно ослаб и наконец совсем прекратился. В лужах на асфальте отражалось тусклое небо. Дождь кончился, но тучи не разошлись, и небо оставалось тоскливо-серым. Тяжёлая сырость наполняла воздух и с каждым вдохом душно давила на грудь.

Квон И До вышел из машины, изгвазданной дождём. Костюм насквозь промок и тяжело липнул к телу, а с кончиков волос ещё капало на землю. Волоча продрогшее тело, он дошёл до особняка Юн Гван Хёна, возвышавшегося, как крепостная стена.

На краю парковки стоял чёрный седан. Его внимание привлекли мужчины, которые, прислонившись к его дверце, курили и ждали.

С первого взгляда — свирепые лица, и, несмотря на костюмы, от них шёл неприкрытый душок улицы. Новые охотничьи псы Юн Гван Хёна. Явно не породистые псы, а уличные головорезы, по привычке прибегающие к бессмысленному насилию.

Они заметили Квон И До, идущего к ним мокрой крысой, и стали пихать друг друга локтями. А потом спрятали сигареты за спину и коротко поклонились.

— Здравия желаем, господин сильчжан.

Приветствие, в котором странно смешались насмешка и любопытство. Увидев жалкий вид сильчжана, о котором они слышали только по слухам, они украдкой переглядывались и хихикали.

Но Квон И До не испытал к ним даже злости. Его пустые, расфокусированные зрачки очень медленно скользнули по их лицам. Этот взгляд был настолько бесчувственным и настолько мрачно бездонным, что лица хихикавших псов вмиг окаменели.

Квон И До, не сказав ни слова, прошёл мимо них призраком и двинулся к крыльцу особняка.

— Ох, блядь… Приветствие принимает как хер знает кто.

В спину прилетело негромкое ворчание. Это было за гранью, и обычный Квон И До ни за что бы такого не спустил. Но сейчас все эти слова были для него не значительнее камня, без следа ушедшего под стоячую воду.

Щёлк.

Огромная дверь особняка открылась, и Квон И До вошёл внутрь, где стояло знакомое и чудовищное тепло. С него на мраморный пол коридора капала вода, оставляя следы. Но он всё так же, призраком, шёл к кабинету Юн Гван Хёна — без единой капли тепла в поступи.

В кабинете Юн Гван Хёна по полу валялись ворохи бумаг. Ярость Юн Гван Хёна за эти дни росла без всякой меры. Из-за того, что Ирина исчезла? Нет. Больше — из-за того, что улики против него, которые она могла унести с собой, начали сдавливать ему горло.

— Эта сумасшедшая наверняка прибилась к этому Пак Юн Че! Раз предала родителей, второй раз не сможет, что ли?

Юн Гван Хён нервно ходил по комнате. Он хотел бы проверить, у Пак Юн Че ли Ирина, но, сунься он туда напрямую, он лишь обнажит слабое место. В «Хэран» тоже заметили исчезновение Ирины и начали давить. Тупик. Именно это слово точно описывало положение.

Выплёскивая злость, Юн Гван Хён вдруг остановился и посмотрел на стоявшего перед ним Квон И До.

Это был не обычный Квон И До. Всегда прямая осанка странно надломилась, лицо было мертвенно-серым. Глаза вроде бы остро блестели, но в них было не столько рассудка, сколько чего-то, порождённого тревогой.

Юн Гван Хён чертыхнулся и цокнул языком. Ничего не шло как надо.

— Квон-сильчжан.

— Да, господин депутат.

Ответ был спокойным, но голос звучал так, будто его выскребли из трясины. Юн Гван Хён вздохнул и безжалостно заговорил:

— Раз так вышло, остаётся только выбросить.

В этот миг зрачки Квон И До сверкнули. Но Юн Гван Хён не обратил внимания.

— Как карта она уже не годится. Теперь это просто бомба замедленного действия, которая держит в руках наше грязное бельё. Найдёте — и… да, оформите как несчастный случай. Надо убрать её до того, как она дойдёт до Пак Юн Че. Ты меня понял?

Пальцы Квон И До медленно сжались. Он не мог не понять, что означает «разобраться» в устах Юн Гван Хёна.

Юн Гван Хён отрёкся от Юн Ирины.

Дыхание перехватило.

Он всего лишь хотел, чтобы Ирина благополучно выбралась из этого ада. Ведь рядом с ним конец будет только жалким, ведь рядом с таким, как он, она в итоге сломается сильнее. Ведь в этом аду она разобьётся.

Поэтому он и хотел, чтобы она уехала. Ведь, выйдя за Чхве Чжин Ёна, Юн Ирина по крайней мере сможет остаться целой Юн Ириной.

А сейчас? Что получилось?

В итоге Ирина одна ушла в опасность. Без всего. Без места, куда идти. А бессердечный отец велит её ликвидировать.

От мысли, что Ирина одна брошена в опасность, у него в голове всё выгорело добела.

Квон И До, не ответив ни слова, вышел из кабинета и из особняка. На улице он увидел тех самых псов, которые недавно хихикали и ждали. Они не заметили, что Квон И До приближается, и продолжали свой разговор.

— Слушай, а как найдём агасси — сразу везти её на площадку?

— Ну да. Жёстко, конечно. У всех богатых так, что ли?

— Не знаю. Наше дело маленькое: платят — делаем что велят.

— Барышня из хорошего дома… И чего ей не жилось?

— Мне-то что? Сама бросила уютный дом, сама первая предала. Агасси, а, теперь уже не агасси, а предательница, что ли? Слушай, а может, до площадки мы её сами…

В этот миг у Квон И До перегорел предохранитель.

— А! Ч-что такое!

Кулак Квон И До впечатался в лицо тому, кто отпускал грязные фантазии про Ирину. С хрустом костей мужчина полетел на землю.

— Ч-что за!.. Держи его!

Остальные бросились на него, но Квон И До уже потерял рассудок. Он налетел, как бешеный пёс. Одного схватил за шею и впечатал в стену, другому подсёк ноги и, повалив, безжалостно замолотил кулаком.

— Кхр! Го-господин сильчжан!..

Кулак Квон И До не останавливался. Перед глазами всё залилось багровым. Двор заполнял только глухой звук ударов по телу.

Смеешь над ней смеяться?

Смеешь ей угрожать?

Он тяжело дышал и месил их. Топтал, дробил, бил до полусмерти. Псы сопротивлялись, но без толку. Его сила была подавляющей. Квон И До вдавливал их в землю, как обезумевший зверь. От насилия сорвавшегося с поводка пса во все стороны летели брызги крови, раздавались стоны.

И посреди этой безумной свалки в ушах Квон И До, как наваждение, зазвучал её голос.

«И До. Тебе не больно?»

Голос Ирины, которая когда-то, когда он вернулся весь в ранах, трогала его ссадины и всхлипывала. Самый ласковый и самый чудовищный голос на свете щекотал ему слух.

Квон И До держал одного из них за волосы окровавленной рукой и оторопело смотрел в пустоту. Дыхание грубо дрожало. Пальцы онемели. У его ног кто-то стонал, но это не ощущалось настоящим, будто его отделяла стеклянная стена.

Он знал, что надо остановиться, и не мог. Было мало. Хотелось ломать ещё.

Перед глазами всё расплывалось.

Юн Ирина.

В тот миг, когда он проглотил это имя про себя, что-то в груди чудовищно обрушилось.

Накатило чудовищное одиночество — будто бросили не Юн Ирину, а его самого, Квон И До.

Посреди двора, где стоял запах крови, сознание унесло Квон И До к осколку далёкого прошлого.

В тот день была хорошая погода. До чёрта хорошая — до странного.

Небо было бесконечно высоким и чистым, а солнце светило так, что резало глаза. В ветре была особая свежесть раннего лета. Где-то в саду особняка даже слышалась какая-то птица.

Эта погода ему не нравилась. В дни, когда несёт кровью, лучше уж дождь.

— …

Квон И До стоял, прислонившись к стене у крана за особняком. По тыльной стороне ладони стекала кровавая вода. Костяшки были разбиты, край рукава рубашки тоже намок от крови.

Что именно тогда было, он не помнил. То ли утопил кого-то, кого Юн Гван Хён велел убрать, то ли молча принял на себя раздражённое насилие самого Юн Гван Хёна. Для Квон И До, по сути, разницы не было.

Он был охотничьим псом Юн Гван Хёна. Кусать, истекать кровью и подставляться под удары — всё это было его ролью. Ведь всё, что у него было, — это одно крепкое, выносливое тело. Это тело было инструментом, который вырастил Юн Гван Хён на своих харчах, а инструменту боль и чувства — непозволительная роскошь.

Квон И До с безразличным лицом смывал водой кровь с тыльной стороны ладони. Красная вода медленно уходила в слив.

И тут это случилось.

— И До.

Раздался знакомый голос. Квон И До медленно повернул голову.