1. Libera me
Любовь прекрасна.
— Ах ты сука. Дочь называется, а родителей не боится…
Но любовь Юн Ирины прекрасной не была никогда.
— Ишь ты… Молчишь, дрянь невоспитанная!
Об этом она знала лучше кого бы то ни было.
— А жена? Жена где, блядь, шляется? Сука ёбаная… Небось у другого хер пробует, а?
Ирина, не поднимая глаз на грубую брань, гремевшую по всему дому, молча считала царапины на мраморном полу.
Вон той, перед диваном, было около месяца. Разумеется, работа отца. Она попробовала вспомнить, из-за чего он тогда так разъярился, но так и не вспомнила. Впрочем, вспоминать причину не имело смысла.
Отец Юн Ирины, Юн Гван Хён, пользовался в свете вполне приличной репутацией. Солидный, деловой, вышедший из бизнеса депутат Национального собрания. Переизбранный на второй срок, он и по имени, и по сути был заметной политической фигурой.
Кто ж об этом знает.
О том, что этот самый Юн Гван Хён, стоит ему выпить… нет, стоит переступить порог дома, превращается в тирана, не знал никто, и досада от этого не отпускала.
А если бы знали — что-нибудь изменилось бы?
Ирина чёрными глазами смотрела, как Юн Гван Хён с размаху швыряет вазу. Отец и без того был человеком своевольным, но в те дни, когда снаружи что-то не ладилось и он возвращался, накатив спиртного, непременно что-нибудь разбивалось.
— Я тебя спрашиваю!
Шлёп — и толстая ладонь обрушилась на белую, с кулачок, щёку. Ирину, задумавшуюся о своём, сильно повело, и она рухнула на холодный твёрдый мрамор.
— Глава семьи домой пришёл — на коленях встречать должна, и то мало…
Похоже, сегодня разбиваться выпало ей. Грязная нога пинком прошлась по хрупкой спине. Грубая брань, крик, а между ними тяжело оседал мерзкий запах спиртного. Всё, что она могла, — свернуться клубком и закусить губу.
— Только и сосёте мои деньги, паразиты!..
Репертуар Юн Гван Хёна не менялся. Он произносил целую речь о том, как надрывается и жертвует собой ради семьи там, снаружи, и какие при этом жалкие и неблагодарные она и её мать, — и подводил под своё рукоприкладство нелепые основания. Но Ирина могла поклясться: она ни разу, ни единого раза не просила его эгоистичной, жадной, навязанной поддержки.
— Ха…
Из чуть приоткрытых алых губ вырвался стон, похожий на вздох. В груди теснило так, что, казалось, вот-вот разорвёт.
В такие дни, когда отцовское насилие становилось совсем невыносимым, желание бросить всё и бежать без оглядки подкатывало к самому горлу. И всё-таки она так и не могла этого сделать.
Причина, по которой она держалась за этот дом. Мужчина, из-за которого она оставалась здесь, зная, что это ад.
Квон И До.
— Слушаешь меня или нет?!
Громовой окрик — и Юн Гван Хён широко замахнулся.
— Депутат Юн, — вмешался низкий, хриплый голос. Прежде чем кулак достиг Ирины, Квон И До с похолодевшим лицом точно перехватил его запястье большой ладонью. Хлоп — сухой звук рассёк воздух.
— Прекратите.
Хватка на перехваченном запястье медленно наливалась силой. Под невозмутимым лицом ходило жутковатое давление. И в этот миг, будто чудом, из её горла вырвалось дыхание, которое она всё это время держала.
— Квон-сильчжан [1], ты, сволочь…
[1] Сильчжан (실장) — начальник аппарата, глава личного штаба; здесь — правая рука депутата.
Юн Гван Хён с налившимися кровью глазами попытался вырвать руку, но крупное, крепкое тело Квон И До не шелохнулось. Наоборот, повело самого Юн Гван Хёна, дёрнувшегося изо всех сил. Квон И До сухим взглядом смотрел сверху вниз на то, как тот безобразно пошатывается. Под этим острым взглядом Юн Гван Хён невольно вздрогнул. От жажды крови, будто готовой сию секунду вцепиться зубами, по загривку побежали мурашки.
Пёс шелудивый, а вымахал вон как — совсем оборзел.
Юн Гван Хёну было донельзя противно, что он хоть на миг ощутил холодок перед собственным подчинённым, — и он, буркнув «блядь», повысил голос.
— А ну пусти!
Квон И До ещё мгновение смотрел на пыхтящего Юн Гван Хёна, потом медленно разжал пальцы.
— У агасси [2] завтра вечером встреча с вице-президентом Чхве Чжин Ёном, — ровным, суховатым голосом остановил его Квон И До, отпуская запястье.
[2] Агасси (아가씨) — уважительное обращение к молодой незамужней девушке; здесь — к дочери хозяина дома.
Юн Гван Хён, кипя от злости, свёл брови, но, не найдя, что возразить, пожевал губами и сплюнул. Жёлтая мокрота осталась пятном на белом, до блеска отмытом мраморе.
Не успел взгляд Ирины коснуться этого грязного пятна, как крепкие руки подхватили её под локти и подняли. Она повернула голову, посмотрела вверх — и увидела лицо, которого так ждала.
Видно, бежал сюда: всегда гладко зачёсанные чёрные волосы растрепались. Красиво загорелая кожа, широко и резко прорезанные глаза, а рядом с одним из них — маленький белый шрам, лёгший опасно близко. Даже этот крошечный след был весь в Квон И До. Под высокой прямой переносицей уголок алых губ был чуть перекошен. Как будто он давил в себе раздражение.
— Уберите тут, — не оборачиваясь, сказал Квон И До низким голосом, точно предупреждая.
Только тогда сопровождающие, мявшиеся за спиной Юн Гван Хёна, сдвинулись с места. Больше Квон И До не сказал ни слова. Просто крепко обхватил её руку и, загородив собой, как стеной, молча повёл прочь.
Ирина мельком оглянулась, но увидела только натянувшуюся на его спине белую рубашку; Юн Гван Хёна видно не было. Лишь из-за спины Квон И До доносились тяжёлое дыхание, брань и звук чего-то бьющегося.
— Идёмте наверх.
Квон И До чуть сильнее сжал её руку. От тепла, что чувствовалось сквозь тонкую футболку, на губах наконец задрожала слабая улыбка. Когда она, дёрнув распухшей, покрасневшей щекой, растянула уголки губ, она почувствовала, как он недовольно сдерживает тяжёлое дыхание.
Повиснув на руке Квон И До, она, прихрамывая, поднималась по лестнице на второй этаж, к самой дальней комнате. Где-то на середине нога соскользнула со ступеньки. В тот же миг рука Квон И До подхватила её за талию.
— Осторожно.
Негромкий голос упал ей у самого уха. Рука, обхватившая талию Ирины, держала крепко и всё же бережно — будто он имел дело с треснувшим стеклом. Когда твёрдая рука обняла её, сердце Ирины заколотилось, словно под ударами молота. Но в тот же миг она почувствовала на себе смутный взгляд. Подняла голову — и встретилась с бессильными, встревоженными глазами, что смотрели на неё.
— Не волнуйтесь… Всё равно, как уснёт, ничего не вспомнит, — бесстрастно проговорила она сквозь разбитые губы.
Голос звучал совсем негромко — но, может, всё же долетел до матери, которая пряталась в комнате и подглядывала наружу? Тут же, вместе с дрожащим вздохом облегчения, тихо щёлкнула, закрываясь, дверь.
Тихий, но отчётливый стук двери рассёк воздух. То ли оттого, что она давно ничего не ждала, ни горечи, ни разочарования теперь не было.
— Идёмте.
Только низкий голос, прозвучавший над её головой, странно кольнул где-то в груди.
Едва войдя в комнату, Квон И До рванул и распустил галстук. Аккуратно затянутый узел разошёлся, открыв крепкую шею с вздувшейся веной.
— Садитесь. Лицо всё разбито.
По привычке он потянулся за сигаретой, но осёкся и пустой рукой зачесал волосы назад. Ирина принесла аптечку, послушно села на край кровати и легонько тронула пальцем распухшую щёку. Накатила саднящая боль, но взгляд её был прикован только к Квон И До, который стоял перед ней и давил в себе раздражение.
— А ты? Ты-то в порядке? Ничего, что ты вот так оставил отца?..
На вопрос Ирины он вместо ответа шагнул к ней. Достал из аптечки у неё на коленях мазь, опустился перед ней на одно колено и поймал её взгляд. От него, оказавшегося так близко, тянуло лёгким табачным дымом вперемешку с дымчатым янтарём.
— Кто и о ком тут беспокоится? А если бы я не приехал? Депутат протрезвеет — всё равно ничего не вспомнит; сидели бы себе тихо, спрятались.
— Я знала, что ты придёшь.
— Ха…
— Всё равно ведь: потерплю немного — и ты придёшь. Вот я и терпела побои.
Рука Квон И До замерла в воздухе. Пальцы, державшие мазь, на мгновение дрогнули. Твёрдые желваки на челюсти вздулись, а под зрачками вспыхнуло и погасло что-то, что не было ни раздражением, ни тревогой.
Квон И До разозлился. Из-за меня.
Ирина не понимала, почему это так щекочет ей грудь.
Квон И До свёл брови, будто не находя слов — и всё же до крайности осторожно поднял пальцами подбородок Ирины. Когда холодная мазь коснулась щеки, Ирина коротко застонала.
— Дурость, — тихо пробормотал он, протирая ранку ватной палочкой.
Ирине нравилось это мгновение. Мгновение, когда мужчина, ко всему безразличный и всем пресыщенный, сосредоточен на каждой её ссадине. Ей хотелось, чтобы миг, когда тёмные глаза устремлены только на неё, длился вечно.
— Смешно вам? Боли не чувствуете, что ли…
— Мне хватит, если ты знаешь, что мне больно.
— И что с того, что я знаю? Мне бы со своей жизнью управиться.
Квон И До невольно усмехнулся и завинтил крышку тюбика. Но вместо того чтобы подняться, в упор посмотрел в мокрые глаза Ирины. Под безразличным выражением скользнул опасный жар. Впрочем, он тут же ловко спрятал его и, будто желая сменить настроение, криво повёл уголком губ вверх.
