Контент удален!

— Ирина.

Квон И До низким, осевшим голосом назвал её имя. Потом приподнялся, обхватил Ирину и перевернулся вместе с ней. Перед глазами Ирины всё закружилось, и её спина глубоко утонула в матрасе.

— Не плачь.

Вопреки ласковому тону, он одной рукой сцепил оба запястья Ирины и прижал к кровати над головой, будто не давая ни шанса сбежать. От его перебинтованной ладони резко пахнуло кровью.

Он наклонился и слизнул слёзы, стоявшие у неё в уголках глаз. Это было предельно осторожное, нежное утешение, но тело, сдавливавшее её, было огромным и подавляющим, как зверь.

— Я буду рядом с тобой.

Глаза Квон И До сверкнули в темноте. Его голос, полный жара, был чудовищно низок.

— Что бы ни случилось, ха… я буду рядом.

— А, ы, И До!..

Едва договорив, Квон И До глубоко ударил бёдрами. Из губ Ирины вырвался высокий стон. С её неумелыми движениями это было не сравнить. Он всё быстрее и яростнее начал ворошить её изнутри.

Шлёп, шлёп.

Громче шума волн за окном комнату заполнял звук их сцепленных тел. Квон И До, закинув тонкие ноги Ирины себе на плечи и крепко зафиксировав их, неистово вбивался с безошибочной, ровной скоростью. Ирина под ним только часто дышала, и кончики пальцев у неё мелко дрожали.

— Х-а, а! Хм, подожди, подожди!..

Его свирепый член вонзался в такую глубину, до которой доставать было нельзя. Когда его тупая головка стала таранить нежную шейку матки и Ирина, мотая головой, попыталась отползти, Квон И До зафиксировал её бёдра, сжав так, будто хотел раздавить.

— Не сбежишь.

Сквозь непристойный звук соприкасающейся плоти отчётливо прозвучал его тихий голос.

— Это ты заставила меня оборвать поводок. Так что терпи.

Он был прав. Он больше не был охотничьим псом Юн Гван Хёна. Он был голодным зверем, который сам оборвал поводок, чтобы прийти к Ирине.

Квон И До упорно вбивался во влажное нутро Ирины и ловил глазами её отклик. Каждый раз, когда Ирина заходилась, уголок его рта едва заметно кривился.

— Ха-а, м-м! Ы, И До, х-а!..

Ирина в пучине наслаждения, которое он дарил, снова и снова издавала стоны, похожие на крики. Когда она открывала мокрые от слёз глаза, то видела глаза Квон И До, в которых была только она. С покрасневшими веками он выглядел так, будто плакал. В тот миг, когда она встретила этот взгляд, ею впервые полностью завладело облегчение.

— А, хнык! А-ах, а!..

Ирина, которую трясло так, что она, казалось, вот-вот ударится головой об изголовье, не могла оттолкнуть руки Квон И До, сжимавшие её бёдра. Куда там оттолкнуть — она изнывала от желания принять ещё глубже безжалостный член, который без остатка мял и перепахивал её изнутри.

Раздражение от члена, беспощадно царапавшего стенки и одним махом вбивавшегося до шейки матки, было мучительно сильным. Внутри всё скрутило, будто там что-то сломалось, и толчками выплёскивалась прозрачная влага. Ирина упрямо тянулась руками и хваталась за простыню. Ногти белели так, что, казалось, оторвутся, но, чтобы вынести наслаждение, которое по позвоночнику било прямо в мозг, нужно было за что-то держаться.

Квон И До тоже сходил с ума. Стенки Ирины, сжимавшие его так, будто хотели разорвать член, и цеплявшиеся за него, были как живая, дышащая ловушка. Две тонкие ноги, бессильно качавшиеся у его плеч, красные губы, прерывисто дышавшие, и слепо смотревшие на него глаза.

Всё это до последней крупицы собрало и взорвало уродливое собственничество, засевшее в самой глубине сердца Квон И До.

Ирина. Я твой.

Он взвыл про себя, как зверь, и задвигал бёдрами ещё грубее. Хлюпающий непристойный звук безжалостно разбивал тишину.

Квон И До видел, как кровь из его раны красным заливает белые бёдра Ирины, и не останавливался. Нет, ему даже было отрадно, что его след остаётся на её белой коже.

Теперь у него не осталось ничего. Серый покой, который он берёг до сих пор, давно разбит. Из-за Ирины, из-за этой маленькой женщины. Но обиды не было. Наоборот, в голову било чувство полной свободы, какого он не знал за всю жизнь.

— Ха-а, хнык! А!.. Слишком глубоко!

— Не отпущу, ни за что.

Квон И До покрасневшими глазами смотрел сверху на лицо Ирины и беспощадно раскачивал бёдрами. Каждый раз, когда тупая головка грубо давила на стенки, Ирина втягивала воздух и дрожала всем телом. Лоно растянулось до предела и наполнилось жаром, будто горело.

Дыхание двоих переплелось. Ноги Ирины упали вниз, и Квон И До опустился на неё. Наслаждение нахлынуло цунами. Бёдра Квон И До двигались быстрее, чем когда-либо, и Ирина, не выдерживая этой скорости, запрокинула голову и заходилась стонами.

— А, а-а-а! Хм. Я… мне странно… А!

— Ха-а… Смотри на меня.

Квон И До налитыми кровью глазами навязчиво ловил её взгляд. И в тот миг, когда он последний раз глубоко ударил бёдрами так, что раздался тугой звук плоти о плоть, нутро Ирины задрожало и беспощадно сжало его член. Долгий пик.

— А-а-а!

Ирина со стоном, похожим на крик, выгнулась дугой, и Квон И До тоже, с хриплым, звериным вздохом, без удержу излил в её глубину горячее, густое семя. Толчками хлынувшее семя Квон И До заполнило низ живота Ирины.

От отголосков разрядки огромное тело Квон И До мелко дрожало. Оба, залитые потом и слезами, тяжело дышали.

Но это был не конец. Жажда, всё ещё не заполнившая уголок груди, искажённый голод, с которым они так долго тянулись друг к другу, не давали им покоя.

Ирина первой дрожащей рукой притянула его за шею и поцеловала. Соприкасаясь кожей, до предела чувствительной после разрядки, они снова впились друг другу в губы так, будто хотели их вырвать.

— Ха-а, ха… Мало. И До, мне ещё мало… — прошептала Ирина ему на ухо голосом, готовым расплакаться. Квон И До вместо ответа снова протолкнул ещё не опавший член в её влажное нутро. С хлюпающим звуком они снова с готовностью погрузились в трясину наслаждения.

Чувство времени отказало полностью, и сколько они пробыли слитыми, было неизвестно. Тёмная комната понемногу светлела, за окном занимался рассвет.

Простыня была в пятнах крови, пота и всего, что они излили, — сплошной беспорядок.

— Ха-а… м-м…

Ирина бессильно лежала на кровати. Как кукла с оборванными нитями, раскинув руки и ноги, она едва переводила частое дыхание. Когда Квон И До только что в последний раз излился в самую её глубину и вышел, Ирина рухнула, будто теряя сознание от чудовищной усталости и блаженства.

Квон И До, не успев прийти в себя, поспешно лёг рядом с Ириной и притянул её к себе.

— …

Ирина оторопело смотрела в потолок, часто дыша, а потом, почувствовав кожей крепкое тело Квон И До, инстинктивно шевельнулась. И зарылась в его широкую грудь. Даже измученная и обессилевшая, она отчаянно тёрлась щекой о то место, где слышалось его сердце, будто не могла не быть в его объятиях.

От этого её движения сердце Квон И До сильно всколыхнулось. Будто не допуская ни малейшего зазора, он длинными руками и ногами целиком обернул маленькое тело Ирины. Биение сердец передавалось через кожу как есть.

Ирина, запертая в его объятиях, всем телом чувствовала крепкую кожу Квон И До. Резкий запах крови, бьющий в нос, густой запах его тела и его след, медленно вытекавший из неё. Всё это наконец доказывало, что Квон И До полностью принадлежит ей. В положении, где ничто не внушало оптимизма, ей удивительным образом было уютно и спокойно, как никогда.

Ирина посмотрела на него покрасневшими глазами. В голубоватом рассветном свете его лицо было видно отчётливее, чем когда-либо.

— Что теперь с нами будет?

Но и от этого вопроса Квон И До не дрогнул. Он тихо стёр кончиком пальца каплю пота, скатившуюся по щеке Ирины, и ответил негромко, но твёрдо:

— Что угодно, как ты захочешь.

В его глазах не было ни тени лжи. Глядя в них, Ирина наконец почувствовала, как тает последний осколок тревоги, остававшийся глубоко в душе. Она уткнулась ему в грудь и глубоко вздохнула.

Держа Ирину в объятиях, Квон И До смотрел в окно, где занималась заря.

Он всё время хотел вытащить Ирину из этого чудовищного ада. Не впутывать её в свою серую жизнь, дать ей вырваться из тени Юн Гван Хёна и жить обычно и достойно. Но она отказалась. И с готовностью захотела остаться в аду вместе с Квон И До. Тогда оставалось только одно.

Теперь я — пёс, который охраняет Юн Ирину.

Он больше не был охотничьим псом, которым двигали приказы Юн Гван Хёна. Цепь, надетую Юн Гван Хёном, он оборвал собственными руками. Теперь конец этого поводка держал один-единственный человек — Юн Ирина, дышавшая в его объятиях.

Жизнь, в которой он должен был быть чьим-то псом, была бессмысленна, но, странное дело, именно эта минута казалась ему отраднее и блаженнее всего на свете.

Потому что хозяина, которому он посвятит жизнь, кого будет защищать и кому будет покоряться, он впервые выбрал сам.

Квон И До поцеловал в макушку Ирину, которая наконец мирно засыпала в его объятиях, и прижал её к себе так крепко, будто хотел раздавить.