Контент удален!

Было раннее утро. Сквозь щель в занавесках просачивался слабый рассветный свет.

Ирина вдруг открыла глаза. То ли спала, то ли нет.

— …

Наверное, потому, что в уголке души всё ещё оставалось нерешённое, крепко уснуть не получалось. Она медленно подняла голову и увидела Квон И До, который смотрел на неё. Взгляды сплелись.

— Ты всё время смотрел?

Квон И До помедлил и кивнул.

— Да…

У Ирины заныло в груди. Она подняла руку и тихонько провела по его векам. Под пальцами остались тёмные следы усталости и бессонницы.

— Не спал?

Квон И До слабо улыбнулся.

— Стоит закрыть глаза…

Он не договорил. Ирина не стала спрашивать. Вместо этого придвинулась чуть ближе и медленно обняла его за талию. Его тепло снова окутало тело.

— Обними меня…

Квон И До молча крепко прижал её к себе. Лбы соприкоснулись.

Через минуту Ирина медленно подняла голову и посмотрела ему в глаза.

И тревога, и любовь. Все чувства всё ещё оставались в этих глазах как есть.

Чувствуя, как щемит в груди, она тихо улыбнулась.

— И До.

Голос совсем чуть-чуть дрожал.

— Я хочу почувствовать тебя целиком.

Она медленно поцеловала его в губы. Квон И До закрыл глаза и тихо прислонился лбом к её лбу.

— Обними меня, И До. Крепко.

Ирина, чувствуя его дыхание лицом к лицу, медленно поднялась на него. По соприкоснувшейся коже передавался горячий жар. Доказательство того, что он жив.

Ирина смотрела на него сверху вниз и сильнее упёрлась руками в плечи Квон И До. В слабом рассветном свете его тихо дрожащее лицо открылось во всей своей хрупкости. Ирина, будто не желая упустить ни капли тревоги и жажды в его глазах, глубоко посмотрела в них и наклонилась.

— Я хочу тебя, — прошептала она, взяв в ладони его щёки. Квон И До вместо ответа крепко стиснул её талию. Изуродованная левая рука заныла, по ней разлилось жжение, но ему было всё равно. Он боялся упустить её, неустойчиво покачивающуюся на нём.

Губы Ирины коснулись его губ. Губы, легко соприкоснувшиеся, как опустившийся лепесток, раскрылись, и в миг, когда смешалось дыхание, они сплелись грубо и жадно, будто хотели поглотить друг друга. Её язык проник ему в рот. Квон И До, отдавая свой язык маленькому языку Ирины, инстинктивно притянул её глубже к себе.

Каждый раз, когда их языки сплетались, тихую комнату заполняли влажные звуки.

— Ха-а… хм…

Ирина, не отпуская его губ, расстегнула пуговицы его рубашки. С шорохом ткани открылись крепкие ровные мышцы. Её рука прошла по груди и медленно пошла ниже, ещё ниже.

Квон И До не мог совладать с телом, которое каменело всякий раз, когда его касались дрожащие пальцы Ирины. Крепкое тело, всю жизнь прожившее в насилии, перед её мягкими прикосновениями бессильно рушилось.

— Ирина.

Квон И До глухо зарычал и зарылся лицом ей в шею. Голос был лихорадочным и в то же время умолял о продолжении. Ирина откинула его волосы и прерывисто выдохнула. Её тоже распаляло нетерпение И До, который хотел её.

Их одежда сползла с кровати. В тот миг, когда кожа коснулась кожи, Квон И До наконец смог целиком почувствовать, что она рядом. Но, странное дело, каждый раз, когда мягкая тёплая кожа скользила по его телу, тревога накатывала волной. Вдруг это тепло, эта нежная кожа исчезнут впустую, как приснившийся сон.

Ирина, будто прочитав его тревогу, крепко обняла его за шею, прижимаясь без зазора. Тревога, нетерпение и жажда терзали и Ирину. Казалось, она должна прямо сейчас обнять его и почувствовать. Пусть даже больно. Лишь бы почувствовать, что он рядом.

— И До. Можно, входи.

Когда она назвала его по имени, Квон И До посмотрел на неё потемневшими глазами. В тёмной комнате в его зрачках, ещё более тёмных, было явное желание. Ирина, глядя прямо в эти глаза, приподнялась. И взяла его твёрдо стоящий член.

— Ха…

Слушая его тихий вздох, она медленно приставила вход к головке. Внутри ещё было туго, но от нетерпения ждать она не могла. Ирина опустилась и приняла его в себя.

— А!.. Ы-ы…

Накатившее чувство чужеродности, тупая боль, а следом — парализующее нервы наслаждение, остро расцветавшее вдоль позвоночника. Даже боль была желанной. Если думать, что безжалостная плоть, раздвигающая живое тело, — его, любую боль можно было вытерпеть.

Ирина медленно опустилась до конца и приняла его до самого толстого основания.

— Ха-а… ха…

Плоский живот округло выпятился. Казалось, внутренности сдвинулись, а узкое лоно раздалось по его форме.

— А, а-а…

От туго вошедшего члена подступала дурнота. Ирина согнулась и уткнулась лицом ему в плечо. Хриплое дыхание Квон И До глушило ей уши.

Она медленно, но упрямо задвигала бёдрами. Скрип кровати и непристойный звук бьющейся плоти тихо рассыпались в безмолвной комнате. На руках Квон И До, вцепившихся в её бёдра, вздулись вены, и его крепкие мышцы вздрагивали в такт её неумелым движениям.

Он вернулся ко мне.

Каждый раз, когда его член доставал до её глубины, этот факт отчётливо врезался в голову. Удовлетворение от того, что Квон И До всё-таки оборвал поводок и пришёл к ней, и вина за то, что она больно разрушила его прочный мир, вместе кружились в волнах наслаждения.

— Ха, а… И… И До. Хм-м. Ты мой… ты ведь мой?

Ирина спросила, будто цепляясь, и учащённо задвигалась вверх-вниз. Она почти доставала до точки наслаждения, но не совсем, и от этого мутилось в голове.

— Кх… Ирина.

— А-ах… И До. Хм-м!.. Ты… ты меня любишь?

Ирина, хотя зрение мутнело, нахмурилась, чтобы удержать в глазах его лицо. Смутно видневшееся лицо Квон И До было искажено. Его лицо, в котором беспорядочно сплелись наслаждение, вина и тревога, было обращено только к ней.

— Ха-а… Люблю. Ирина, ах!..

От одного его слова накатило наслаждение, будто выворачивающее все чувства. Туго раскрытый вход всё ещё ныл и болел, наслаждение чувствовалось и не чувствовалось, и тело изводилось так, что хотелось выгнуться. И всё же от одного его слова она дрожала в его объятиях.

— И… До… А!

Может, она невольно улыбнулась его признанию? Увидев, как её лицо мелко дрогнуло, Квон И До стиснул зубы, крепко сжал её бёдра и с силой ударил снизу.

— А! А-а! Хм-м!

От члена, ударившего так сильно, будто всё, что она делала до сих пор, было детской игрой, у Ирины перед глазами полыхнуло белым.

— Люблю. Хм… Ирина, я люблю тебя.

Он говорил о любви снова и снова, двигая бёдрами, будто на него наложили проклятие и он не мог сказать ничего другого. Ирина беспорядочно тряслась на его твёрдой груди.

— А! А-а-ах!

А когда его тупая головка приподняла изнутри вогнутый свод, она выпрямилась и протяжно застонала. Перед глазами замигало, и по позвоночнику пронзило острое наслаждение.

— А! А-ах, ы! Хм!

Каждый раз, когда головка Квон И До проходила по стенкам, будто разглаживая их, Ирина дрожала так, словно вот-вот отключится.

— Ты тоже… ты тоже меня любишь?

Квон И До, глядя безумными глазами на Ирину, утонувшую в блаженстве, спросил, ударяя снизу. Стенки, туго сжимавшие его член, влажно намокали. Стенки Ирины, сжимавшие его жадно, будто хотели откусить, шевелились как живые.

Глубже. Ещё глубже. Ещё…

И всё же ему было мало. Он смотрел восхищёнными глазами на Ирину, которая бурно раскачивалась и наслаждалась на нём, а сердце колотилось от нетерпения.

Он боялся, что она вот-вот сломается. Накладывался образ сломленной Ирины, которую он видел недавно. В тот миг, когда он это увидел, он не мог ничего, будто отупел. Зная, что это уродливо, он всё равно не мог не подползти к ней. Хотел вымаливать у её ног. Впервые хотел рыдать в голос и умолять.

Не зная, что делать со своей тревогой, он снова и снова грубо терзал нежную плоть Ирины.

— Хм-м, лю… люблю, — ответила Ирина, раскачиваясь как в бреду. Мозг наверняка плавился от наслаждения. Потому, наверное, и прорвался ком, лежавший на самом дне груди.

Это чувство нельзя было назвать ни радостью, ни печалью. Из глаз Ирины хлынули слёзы. Она всхлипывала, роняя слёзы на грудь Квон И До.

— Хм, хнык… Мне всё равно, что будет. Если ты меня любишь.

В тот миг, когда её слёзы коснулись его горячей кожи, Квон И До почувствовал, как в нём обрывается рассудок. Тревогу, любовь, обиду, которые чувствовал он, чувствовала и она. Эти жалкие и любимые слёзы окончательно разбудили в Квон И До застарелое собственничество и одержимость.