Впервые Ирина отвела взгляд от Квон И До и негромко проговорила:
— Всё равно ведь ударят. Оставил бы с самого начала.
Её глаза медленно закрылись.
— Всё равно…
Дыхание понемногу срывалось.
— Я ведь и боли не чувствую.
Бормотание Ирины было таким тихим, что его почти не было слышно. Но в ушах Квон И До оно прозвучало отчётливее любого другого звука.
Ирина с закрытыми глазами потянула на себя одеяло. Кончики пальцев еле заметно дрожали.
— Так было с самого начала.
Обрывающаяся, снова начинающаяся речь звучала как монолог.
— Кто бы ни бил, кто бы ни отворачивался…
Речь на секунду остановилась. Слабое, готовое оборваться дыхание держалось на волоске.
— Просто принимаешь как есть…
Губы со смазанной помадой чуть скривились.
— Я ведь привыкла.
Взгляд Квон И До опустился. Не понять, о чём она говорит, было невозможно.
— Агасси.
От его холодного голоса Ирина зажмурилась ещё крепче. Вместо ответа она натянула одеяло до самого лица. Казалось, ей нечем дышать.
— Я…
Голос выходил из-под одеяла придавленным.
— И боли не чувствую, и привыкла…
Слова путались и лились как попало, без всякого порядка.
— Просто вот так…
И, не договорив, расплылись.
Квон И До ничего не сказал. Просто стоял.
Ирина свернулась под одеялом. Она была такой маленькой, что и бугра под одеялом почти не было видно.
— Уходи…
Совсем тихий, дрожащий голос вырвался будто на выдохе. Повисло молчание.
— Я же сказала: уходи…
Она сказала так, но пальцы, вцепившиеся в одеяло, сжались ещё крепче.
— Спать буду…
Голос из-под одеяла был твёрдым, но странно обессиленным. Она его не удерживала и не отталкивала.
Квон И До не двинулся с места. Взгляд его медленно, очень медленно прошёлся по одеялу.
Лицо, спрятанное под ним. Губы, которые ещё недавно смеялись, будто поднося огонь. Два глаза, которые в конце концов всё-таки дрогнули.
На его лицо легла холодная тёмная тень.
Ирина пойдёт до конца. Что бы с ней самой ни стало, она всё сожжёт. И в это «всё» входит и Квон И До.
Его взгляд на секунду дрогнул и снова глубоко ушёл на дно. Он ещё раз посмотрел на спрятанное под одеялом лицо. До её лица можно было дотянуться рукой.
На миг.
На самый короткий миг эта мысль мелькнула.
Но нет.
Если оставить как есть, рухнут оба.
Эта мысль всплыла отчётливо, как готовый вывод.
— …
Квон И До повернулся. Не сказав ни слова, он открыл дверь и беззвучно вышел из комнаты.
Стоило выйти из дома, как воздух переменился. В отличие от душного воздуха комнаты, распахнутая ночь была прохладной.
Дверца ожидавшей машины открылась.
— Трогаемся?
И Хён Су осторожно, вполголоса спросил. Квон И До какое-то время молчал. А потом кивнул и сел в машину.
Хлоп.
Дверь закрылась, двигатель низко загудел. Машина медленно тронулась. Квон И До смотрел в окно. Особняк, похожий на клетку, отдалялся. Одно освещённое окно ещё какое-то время оставалось маленькой точкой в темноте, а потом исчезло из виду.
— Тот, кто сливает изнутри…
Он заговорил. Короткий, сухой голос рассёк воздух в машине. И Хён Су мельком отвёл взгляд.
— Начни с окружения депутата Пак Юн Че.
От его ровного тона И Хён Су зачем-то насторожился и кивнул. И, поколебавшись, спрашивать или нет, осторожно заговорил:
— А если найдём — что делать?
В машине стало тихо. Квон И До по-прежнему смотрел наружу. Каждый раз, когда мимо проносился свет, на секунду проступали его тёмные, тяжёлые зрачки. Никаких чувств в них прочесть было нельзя.
Спустя некоторое время он медленно, ровно заговорил:
— Разберёмся как обычно.
Он произнёс это, но взгляд остался за окном. Будто он всё ещё чувствовал тяжёлый воздух той комнаты.
Машина набрала скорость.
Темнота длинно тянулась за окном.
Квартира Квон И До была похожа на него. Высокие потолки и ночной Каннам, открывавшийся за панорамным окном, были роскошны, но свет, проникавший внутрь, бессильно рассыпался по холодному мраморному полу.
Денег, собранных за годы под началом Юн Гван Хёна, было немало, и потому он жил в дорогой квартире, какой другие могли бы позавидовать, — но человеческого тепла в этом пространстве не было нигде.
Немногочисленная мебель была расставлена слишком уж по линейке, а гостиная без единого украшения была пустыннее, чем шоурум.
Он сидел в кабинете — сердце этой пустоты. Пепельница на столе была уже полна окурков, а белёсый дым медленно скапливался под настольной лампой.
Квон И До, глубоко нахмурившись, листал материалы на планшете. Ему передали результаты проверки окружения Пак Юн Че, которую он поручил И Хён Су.
— Предсказуемо.
Негромко проговорённое слово легло в тишине кабинета.
Карты, которыми Пак Юн Че тряс перед Юн Гван Хёном, укладывались в предсказуемый круг. Политические деньги, махинации с выдвижением, сращивание с «Хэран». Квон И До методом исключения вычёркивал знакомые имена одно за другим. Человек, из-за которого могли появиться новые подозрения в утечке. Он остановился в неожиданном месте.
Чхве Хи Сон.
Жена Пак Юн Че и наставница Юн Ирины. Для того чтобы счесть её просто учительницей, совпадение интересов с Юн Ириной было слишком уж безупречным.
До сих пор не было ничего, что вызывало бы подозрение, но нынешнее дело — другое.
Стоило мысли дойти до этого, как голову заломило. Он грубо затушил сигарету и откинулся на спинку кресла. Сами собой нахлынули картины той ночи.
Ирина, с ядом бросавшая вызов Юн Гван Хёну. Слово «Ханчжу Хэви», слетевшее с этих безобидных на вид губ. Откуда она узнала о том больном месте, на которое Юн Гван Хён так остро реагирует?
Что же это за сволочь — та, что рассказала ей всё это?
Пак Юн Че? Чхве Хи Сон? Или её распрекрасные приятели?
Кто бы это ни был, Ирина затеяла опасную игру с огнём.
— Ф-фух…
Он с силой провёл ладонью по лицу и взял стоявший на столе стакан с виски. Крепкое спиртное прошло по горлу, но колыхание в груди не погасло.
Несколько дней назад, в тот миг, когда он повернулся к ней спиной, Ирина, свернувшаяся под одеялом, как зверёныш, всё стояла у него перед глазами.
Я помню пустоту на кончиках пальцев, которые почти коснулись — и всё-таки не коснулись.
Но одновременно он знал: подойди он ближе — сгорят оба.
Ирина не остановится, а он сам, в тот миг, когда обнимет её, обрушит всё равновесие, которое берёг как пёс Юн Гван Хёна.
Надо было провести черту. Очень глубокую и абсолютно непереходимую.
Мысль тянула за собой мысль, уходя всё глубже, и в этот момент пальцы напряглись.
Дзинь!
Резкий звон разорвал тишину.
— …
Видимо, он, сам того не заметив, слишком сильно сжал стакан. Тонкое стекло безжалостно разлетелось и осыпалось на пол.
Из-под осколков, впившихся в ладонь, проступила красная кровь, а остатки виски капали на пол — кап, кап.
Но Квон И До, будто не чувствуя даже боли, только смотрел на свою руку тяжёлыми, тёмными глазами. На тыльной стороне пораненной руки вздулась вена. Он скривился и глубже вжался в кресло.
Накатила чудовищная жажда, которую не утолить ни выпивкой, ни табаком.
Ирина долго стояла перед зеркалом.
Для утра было уже поздно. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь щель в шторах, ослепительно рассыпался, но воздух в комнате был странно сырым и тусклым.
После той ночи время будто перестало идти как следует. Она открывала глаза, ела, умывалась… Кое-как проживала день, но сознание оставалось в той ночи.
Сегодня был тот самый день волонтёрской поездки, которого она так ждала. Встретиться с Чхве Хи Сон и обсудить, как обрушить отца, увидеть Квон И До. Раньше от одного этого ей дышалось бы легче, но сегодня было не так.
В теле не было сил. Внутри было пусто, а руки и ноги тяжёлые — как у человека, у которого всю ночь держался жар и наконец спал.
Ирина неотрывно смотрела на своё лицо в зеркале.
Она надела тщательно подобранную одежду, уложила волосы, а всё равно выглядела как-то жалко. Под глазами лежала слабая тень, а вымученная живость на губах казалась чужой. Собственное, не доведённое до безупречности лицо казалось незнакомым.
Смешно.
Всю жизнь она жила, подгоняя себя под чужой взгляд. Лицо, которое понравится отцу, лицо, которому позавидуют другие. Безупречное, опрятное, дорогое. А сейчас в зеркале отражалась она — уродливо перекошенная, готовая вот-вот разбиться.
Ирина медленно опустила ресницы.
Все ведь понимают, что по сути я вся в трещинах. Все.
Может, поэтому её с самого детства никто ни разу не выбрал.
