Контент удален!

Ирина не открывала глаз. Не было причин их открывать. Смотри в потолок, смотри в окно, смотри куда угодно — от этого нынешнее положение не изменится.

Мерзко.

Это слово всё ещё стояло в ушах.

Опостылело. Чудовищно.

Она снова пережевала эти слова. Когда услышала впервые, казалось, грудь раскалывается, а теперь странным образом было безразлично.

Не то чтобы не больно. Просто ей подумалось, что если ей самой всё это до тошноты опостылело и чудовищно, то до чего же надоело Квон И До и до чего же ему хотелось выпустить схваченную руку.

Это было не впервые. Она знала, каково это, когда тебя отбрасывают.

Ей было, наверное, шесть. Юн Гван Хён взял её с собой на приём. Кажется, это была важная встреча. Взрослых собралось множество, а Ирина сидела в углу. В красивом платье, с аккуратно собранными волосами, сидеть рядом с отцом и улыбаться. Только это и требовалось.

А потом она в какой-то момент устала, прислонилась к спинке стула и уснула, а когда открыла глаза, соседнее место было пустым. Отца не было. Матери тоже не было. Она огляделась — ни одного знакомого лица. Одна среди чужих взрослых.

Ирина не заплакала. Даже в том возрасте она знала, что плакать нельзя. Она просто ждала. Думая, что отец придёт. Что мать придёт.

Но не пришёл никто. До тех пор, пока мероприятие не закончилось, люди не разошлись и её не нашла уборщица.

Отец и мать уехали, каждый решив, что дочь заберёт другой. Нет — что её заберут секретари.

Это был первый раз. День, когда она впервые узнала, каково это — когда с тобой обращаются как с вещью, которую можно и оставить.

Такое повторилось ещё несколько раз, и с тех пор она перестала чего-либо ждать. Что такое чьи-то объятия, Ирина долго не знала.

Поэтому, когда Квон И До впервые её обнял, она не смогла отпустить. Пальцы, касавшиеся осторожно, будто боясь, что она треснет. Тяжёлый запах тела, пропитанный табаком. Низкий, неприветливый голос.

То, чего у меня не было ни разу, отчётливо осталось в теле, и я не могла забыть об этом ни на миг.

Одержимость была не чем иным, как защитным механизмом.

Наверное, я и хваталась крепче именно потому, что боялась, что меня снова отбросят, что я снова останусь одна. Вот и творила эту глупость.

Ирина горько усмехнулась.

Но в тот миг, когда Квон И До сказал, что ему опостылело, что это мерзко, она, как ни странно, поняла.

Оказывается, я люблю этого человека сильнее, чем думала.

Она считала одержимость просто защитным механизмом, но этим дело не исчерпывалось.

Если бы всё было только в этом, я бы смогла отпустить.

Даже в тот момент, когда Квон И До сказал, что это мерзко, она его любила. Этого мужчину, который жестоко её отталкивает и всё-таки крепко сжимает и отпускает её руку. Она любила человека, живущего внутри этого противоречия.

От этого Ирине становилось ещё тоскливее.

Идти было некуда. Она не знала, куда девать это чувство. Ни удержать, ни отпустить — просто оставалось одно это чувство.

Устала.

Она устала и вымоталась от чувства, от которого невозможно отказаться, и, казалось, вот-вот рассыплется песком, — а отказаться всё равно не могла.

У Ирины больше ничего не осталось. Только чувство к Квон И До. Только одно это жалкое чувство.

И потому она шла.

Даже не зная, куда идёт. Даже если в конце гибель, даже если ад.

Всё равно здесь и есть ад, так что хуже уже не будет.

Ирина закрыла глаза. Рёбра ныли. Головная боль туго сжимала голову.

Всё было нормально.

Должно было быть нормально.

Но нормально не было.

На больничной парковке было тихо. Квон И До сидел в машине. Заглушив двигатель, он положил руки на руль и уткнулся в них лбом.

— …

Он закрыл глаза.

За веками осталась картина: Ирина протягивает руку. Израненная рука, которую она тянула к нему. Голос, говоривший, что любит, — дрожащий и всё-таки не отпускающий.

Квон И До стиснул зубы.

Он взял эту руку. И, держа её, сказал, что ему опостылело. Сказал, что мерзко, что чудовищно. Эти слова, обращённые к Ирине, кинжалами вернулись к нему.

На самом деле это была ложь. Опостылел он себе. Тот, кто создал это положение, кто не сумел ни оттолкнуть, ни провести черту и довёл Ирину до такого, казался себе чудовищем. Собственная жадность была ему омерзительна.

Квон И До не открывал глаз. Стоило их закрыть, как перед ним всплывала Ирина, лежащая в палате. На шее — фиолетовый след ладони, на белом лице — пятнистые ссадины, на любимых губах — корка крови.

Кто довёл её до такого, Квон И До знал. Это сделал Юн Гван Хён, но причину дал он сам.

Ирина вошла в кабинет сразу после того, как он оттолкнул её в саду. После того, как он в последний раз повернулся к ней спиной. Значит, если бы он оборвал всё как следует, у Ирины не было бы причин так поступать. Он это знал. Знал — и всё равно был в палате жесток.

Жалею?

Смертельно жалею. Ведь я знаю, как больно эти слова вонзились в Ирину. Но это надо было сказать. Чтобы она, не зная, что «мерзко» относилось ко мне, просто отступила; чтобы эта чудовищная одержимость хоть немного ослабла.

Только так ты сможешь уйти из этого дома.

Квон И До оторвал лоб от руля. За окном виднелось здание больницы. Взгляд сам собой нашёл её палату. Свет был погашен. Видимо, она уснула.

Спокойной ночи.

Он пробормотал это про себя.

Что Чхве Чжин Ён приезжал, он знал. И примерно догадывался, что тот сказал. Сейчас оставался только один способ вывести Ирину из этого дома целой.

Чхве Чжин Ён, Гонконг — да хоть что угодно.

Лишь бы она ушла туда, куда не дотягивается рука Юн Гван Хёна. И туда, куда не дотягивается он сам, Квон И До. Это и был для Ирины способ выжить.

Самое драгоценное, что он видел в жизни, — Юн Ирина. Как она когда-то ему сказала, она хотела быть целой. Он хотел, чтобы ей жилось легче, чем кому бы то ни было, чтобы она сияла красивее всех.

А он, Квон И До, дать ей этого не мог. Ведь рядом с ним она будет и дальше себя ломать.

Квон И До завёл двигатель. Машина медленно тронулась. Здание больницы отдалялось. Тёмное окно исчезло из виду.

Ирина.

Он произнёс имя, не издавая звука.

Любовь.

В тот миг, когда это слово мелькнуло в голове, в груди заныло. Квон И До коротко втянул воздух.

Смею ли я называть своё чувство любовью? Это трусливое, уродливое чувство, которое я питаю к Ирине. Чувство, которое не смогло ни оттолкнуть, ни принять её целиком и в итоге загнало её в такое. Можно ли рядом с тем горячим, отчаянным чувством, которое она называет любовью, поставить моё под тем же именем?

Он не знал. Уж лучше называть это жадностью. Или цеплянием, трусостью — или тем, что зверь, долго голодавший, потерял голову от первой в жизни ласки.

И всё же.

Он будто становился живым. Когда смотрел на Ирину.

Перед ним было лицо, открыто отражавшее чувства, вспыхивавшее помимо её воли и дрожавшее так, будто вот-вот разобьётся, — и всё же не отводившее от него глаз.

Ирина была первой и единственной, кто смотрел такими жаждущими глазами на него — на человека, у которого не было ничего, кроме тела, готового раскрошиться в любой момент.

И потому он боялся. Каждый раз, когда этот взгляд обращался к нему, он словно понемногу обретал человеческую форму. В давно опустевшей душе что-то начинало оживать. И, будь это не спасением, а гибелью, его всё равно тянуло туда.

Он это знал. Знал с самого начала. И потому тем более надо было отрезать.

Ведь если такой, как он, будет рядом с Ириной, она так и будет гореть в этом аду. Под тенью Юн Гван Хёна, там, где достаёт его рука. Пока она внутри, Ирина никогда не сможет стать целой.

Он знал, что он трус. И что это подло. Но даже если бы ему хватило смелости, это не спасло бы Ирину. От того, что он её любит, Ирина не станет счастливой. Быть с ним ей не может пойти на пользу.

Пока он рядом, Ирина ни за что не выйдет из этого ада. Значит, оставалось только оттолкнуть.

Уйти самому не было в списке вариантов. Сделай он так — Ирина либо как-нибудь последует за ним, либо разрушит себя; это было очевидно.

Значит, пусть Ирина сдастся и уедет с Чхве Чжин Ёном в Гонконг или куда угодно ещё — лишь бы подальше от этого дома, от Юн Гван Хёна и от Квон И До. Это единственный способ, при котором Ирина сможет жить, оставаясь собой.

Этот вывод не был ошибочным.

И всё же.

Квон И До держал руль и смотрел вперёд. Дорога тянулась далеко.

Даже сейчас, даже считая, что оттолкнуть Ирину — правильно, он видел перед собой протянутую к нему руку.

— Ирина.

Он назвал её по имени. Ответа быть не могло, а он всё равно звал.

Он и сам понимал, что сходит с ума.

Машина набрала скорость. Городские огни утекали за окном. Быстро, беспорядочно, бесконечно.

Квон И До смотрел только вперёд.

Ирина.

Он снова позвал. Пусть ответа и нет.

Би-и!

Где-то раздался гудок, но он не обратил внимания и мчался, глядя только вперёд.

Что будет дальше, он не знал. Как поведёт себя Юн Гван Хён, какой выбор сделает Ирина, какой след оставят в ней те слова, которые он сегодня произнёс.

Ничего не знаю.

Но одно он знал.

Только что он оттолкнул Ирину. Оправдываясь перед собой снова и снова: ради того, чтобы она жила, ради того, чтобы вывести её из этого ада.

Значит, это оправдание в конце концов должно было оказаться правдой.