Вскоре я забыла о нежности, таившейся в его глазах: мне было не до того — хватало забот с собственными неуклюжими па. Саробан вёл меня так терпеливо, будто учил несмышлёныша делать первые шаги, и благодаря этому танец давался легче, чем я ожидала. По крайней мере, легче, чем казалось вначале.
— Прости.
Я уже и не помнила, в который раз извиняюсь: просить прощения вошло в привычку. Саробан оказался на редкость терпеливым человеком. Сколько бы раз я ни отдавливала ему ноги, он ни разу даже не охнул. Спокойным голосом, мягкими словами он продолжал учить меня, отстающую ученицу.
— Снова подними руку.
Пусть между нами и промелькнуло мгновение несвойственного нам жара, подлинная натура никуда не делась. Это был вовсе не интимный танец мужчины и женщины, а своего рода урок. И я лишь в очередной раз убедилась, насколько же придирчивый из Саробана учитель.
Бац — и я снова оплошала. Наступила со всей силы на его чёрный сапог, едва не смяв носок.
— …А вот это, должно быть, правда больно.
— Ничего страшного. Давай сначала.
— А может, не надо?
Со стороны мы, наверное, походили на влюблённых, шепчущих друг другу нежные слова. Вот только на самом деле всё обстояло иначе: Саробан вознамерился вбить в меня то, чему в своё время не смогли научить домашние учителя. Я была нерадивой ученицей, а он — безжалостным наставником, у которого не добьёшься пощады.
Но знал ли он? Уроки этого несносного Саробана нравились мне куда больше, чем игры в чувства. Я с облегчением выдохнула, заметив, что томная мягкость исчезла из его взгляда. Как и следовало ожидать, Саробан Рейгро был не из тех, кто поддаётся мелким ребяческим порывам. В глубине души мне даже стало радостно: теперь всё, что я ощущала в последнее время, можно было спокойно счесть игрой воображения.
— Послушай, может, бросим вечеринку и уйдём?
Не отвечая, Саробан перехватил меня за талию и помог сделать полный поворот. Конечно, я канючила ещё и для того, чтобы действовать ему на нервы. Вот только в его дотошном наставничестве не изменилось ровным счётом ничего.
— Будь это единственная вечеринка в твоей жизни, мы могли бы так поступить.
— А может, она и будет единственной.
— Вместо того чтобы мечтать о невозможном, не лучше ли сосредоточиться на том, что в твоих силах?
— И ты говоришь это после того, как видел мою вышивку? Да тут всё держится исключительно на твоём терпении!
Я выполнила поворот, пытаясь двигаться в такт с остальными парами. Впрочем, до мастерства кружившей рядом девушки мне было как до луны. У Саробана были глаза, и он прекрасно это видел. Но он, похоже, совершенно не понимал, что сейчас не время улыбаться.
— Сдайся, Саробан.
— Не хочу.
Мы снова разошлись на расстояние вытянутой руки. Когда он притянул меня обратно к себе, я с насмешкой бросила:
— С чего это ты упираешься? Танцевать-то не умею я, а не ты.
— Потому что твоим партнёром всегда буду я.
Странное дело. Ведь слова Саробана были чистой правдой. Его уверенный тон отдавал спесью, но в нём не было ничего несправедливого. И всё же взволнованное сердце подпрыгнуло и камнем ухнуло куда-то вниз. Ухнуло — и подниматься обратно не собиралось. Я лишилась дара речи. Слова о том, что ему суждено навеки стать моим партнёром, перехватили дыхание.
Трепет, волнение… какими же неуютными они оказались. Я молча взглянула снизу вверх на Саробана, который как раз поправлял мою осанку. И в тот миг, когда пора было переходить к следующей фигуре, я заговорила, нарочно сбивая ритм:
— Слушай.
— Да?
— За что этот мерзавец Раномичи тебя так ненавидит?
Саробан, следовавший за мелодией струнных, холодно усмехнулся. В этой усмешке сквозило глубокое отвращение — словно ему было тошно даже вспоминать.
— Наверное, с тех пор, как я обошёл его на вступительных испытаниях и поступил с лучшим результатом. До этого всё было сносно. Хотя закадычными друзьями мы никогда и не были.
— Ты же говорил, что вы приятели. И на празднование своего дня рождения он тебя приглашал.
— Он же Раномичи. Наследник тех самых Раномичи. В то время полезно было водить с ним знакомство.
Даже такой профан в танцах, как я, понимала, что дело идёт к заключительному повороту. Изящно перехватив мою руку, Саробан улыбнулся мне в ответ. Наверняка намекал, чтобы хоть напоследок я не оплошала. От этого требовательного взгляда во мне взыграло упрямство. Я расслабилась и позволила ему вести меня. Во время поворота надёжная рука Саробана уверенно подхватила меня. Под финальный аккорд музыки я тесно прильнула к нему, оказавшись в его объятиях. Наше сбившееся дыхание смешалось, обжигая губы.
— На этот раз было хорошо.
— …Не больно-то мне нужна твоя похвала.
— Вложи в танцы хотя бы половину того усердия, с которым фехтуешь. Или… можешь учиться и тому, и другому одновременно.
Саробан сам предложил дополнительные уроки, хотя прежде твердил, что от занятий со мной ему одни убытки. Пытаясь разгадать его истинные намерения, я опустила руки. Танец завершился. Глядя на настраивающийся оркестр, гости потянулись прочь с площадки на поиски выпивки. Наступил короткий перерыв. Нам с Саробаном тоже не было смысла оставаться здесь дольше. Мы вдвоём незаметно выскользнули с танцевальной площадки, над которой кружились искры.
Саробан спускался следом по лестнице — его горячее дыхание, горящий взгляд и нетерпеливые шаги неотступно преследовали меня. Мне хотелось спросить его. Потребовать ответа. Я вовсе не желала столь смущающих, щемящих перемен. Я хотела стать незыблемой, как скала, чтобы защитить свою свободу. Мне не нужно было, чтобы мне навязывали эти хрупкие, трепетные, горячие чувства. Мне снова был нужен прежний Саробан — тот, кто закалял меня своими ядовитыми речами.
— Нэт.
Он мягко перехватил моё запястье и преградил мне путь. Посмотрев на меня похолодевшим взглядом, он негромко произнёс — так, чтобы слышали только мы двое:
— Не иди так быстро.
— …Я устала.
— Так скажи мне. Иначе как я тебя провожу?
Хочу пойти одна. Мне следовало произнести эти слова и стряхнуть его руку. Но возникла загвоздка: в наказание за то, что в тополиной роще я не пресекла его украдкой сорванный поцелуй, я подхватила болезнь. Болезнь, из-за которой я всё сильнее противоречила самой себе. Во мне уживались и желание испортить эту атмосферу, и нежелание её разрушать. Саробан молча смотрел на меня сверху вниз: судя по всему, и у него голова была полна мыслей.
— Аранес.
В этот миг наш обмен взглядами прервал незваный гость. Но в отличие от встречи с Раномичи, этот человек не вызывал неприязни. На сердце сразу стало спокойно и легко, будто перед долгожданной встречей.
— Учитель… нет, Трас… или Эвернон?
Учитель Трас с нарочито расправленными плечами щеголял причёской по последней моде. Я так и замерла, не зная, как к нему подобает обратиться. Но он лишь тепло улыбнулся, давая понять, что всё в порядке.
— Я знал, что мы увидимся, но никак не думал, что прямо здесь. Малы… то есть Аранес, а ведь вы держитесь совсем как взрослая леди.
— Прошу прощения, но я была леди с самого рождения.
Учитель Трас, помнивший те времена, когда я бегала сопливой и перемазанной в дорожной грязи, от души рассмеялся. Мне так хотелось раствориться в этой редкой тёплой беседе, но на вечеринке со мной неотлучно был спутник. Саробан, до того молча слушавший нас, как ни в чём не бывало вмешался в разговор:
— Трас.
— А!.. Прости, что не поздоровался сразу. Прекрасно выглядишь, как и всегда.
Учитель Трас с виноватым видом протянул руку. Саробан не спешил отвечать на жест. Выдержав паузу, он неторопливо пожал протянутую ладонь.
— Прости, что помешал вам с невестой.
— Да.
Бросив это сухое слово, Саробан тут же отнял руку. Заложив руки за спину, он замер, глядя на учителя Траса совершенно пустыми глазами — недвусмысленный знак того, что продолжать разговор он не намерен. Трас, не выказав и тени смущения, лишь вежливо кивнул. Встреча вышла короткой. Учитель негромко и сдержанно попрощался, но уходил он наверняка с тяжёлым чувством унижения.
Трас затерялся среди людей, собравшихся на танцевальной площадке. Бросив Саробана, я зашагала прочь прямо через середину двора. От учителя пахнуло теплом далёкого дома. Но при виде его поникших плеч это щемящее, родное чувство растаяло. Единственной виной Траса было его происхождение — только оно одно. Моя вина тоже крылась в рождении: в том, что я родилась женщиной. Должно быть, поэтому унижения, которым его подвергали, я воспринимала как свои собственные.
— Постой.
Я вышла с площадки, не оглядываясь. Саробан настиг меня в проходе, где рядами расселись захмелевшие парни, и увлёк на безлюдную тропу. Мы одаривали друг друга лишь ледяными взглядами, не проронив ни слова упрёка. Похоже, всё, что накопилось, мы оба собирались высказать лишь там, где никого нет, а до тех пор копили злость.
Всё произошло именно так, как я и ожидала. Слова, которые нельзя было сказать при всех, вырвались наружу в ту же секунду, стоило нам свернуть на боковую тропинку возле особняка. И первым начал Саробан:
— Выкладывай, чем ты недовольна.
— Чем это я недовольна?
Саробан усмехнулся, глядя в мои пылающие гневом глаза.
— Судя по тому, как ты взъелась, тебе досадно, что пришлось вот так отпустить Траса.
— Да! Я зла. Неужели нельзя было поговорить с ним по-человечески?
— Как это «по-человечески»? Надо было броситься ему на шею и расцеловать?
— Верну тебе твои же слова: неужели в роду Рейгро не учат ничему, кроме таких пошлостей? Я не просила тебя обниматься и целоваться!
Стоило мне задеть его род, как глаза Саробана прищурились, точно в усмешке. Я знала: это верный признак того, что он пришёл в ярость. Взгляд его переменился. Тот, кто спокойно улыбался, когда я полтора десятка раз отдавила ему ноги, теперь не спускал мне ни единого слова.
— Пошляк здесь вовсе не я, а Трас Эвернон. Этот ублюдок, который без тени стыда шастает по празднику без пары в надежде подцепить богатую девицу. Вот что по-настоящему мерзко.
— Не смей так оскорблять учителя!
— Это не оскорбление, а правда. Ты хоть знаешь, во сколько раз студентов Академии больше, чем воспитанниц монастыря? Если у тебя нет пары, приличия требуют показаться для виду и уйти. Но Трас Эвернон торчит здесь до самого конца. С чего бы вдруг?
— …Откуда мне знать! У учителя наверняка свои причины.
— Всё просто: он выжидает, надеясь высмотреть себе леди с солидным приданым.
— На этот праздник приглашены все! Тем, у кого нет пары, уже и повеселиться нельзя?
— Если нет пары — покажись для виду и вали отсюда. Никто не просил его торчать здесь допоздна.
— Учитель не такой! Я его знаю. Да, ему нужны деньги, но он здесь точно не ради этого. За что ты так ненавидишь его? Зачем вечно делаешь ему гадости?
— О какой ненависти, о каких гадостях ты говоришь? Я что, плюнул в него? Словом оскорбил? Почему ты меня…
Саробан, без устали сыпавший упрёками, вдруг прикусил губу и осёкся. Он болезненно скривился и зажмурился. С трудом проглотив готовые сорваться слова, он снова открыл глаза.
— Да что с тобой такое?
На мой недоумённый вопрос Саробан ответил, не глядя мне в глаза:
— А что со мной?
— Ты странный. Прямо сейчас ты похож на…
Со мной случилось то же самое: я прикусила губу, сдерживая рвущиеся слова. Саробан, точно разом выбившись из сил, опустил напряжённые плечи. А затем вновь надел непроницаемую маску студента-патрульного. Отступив на шаг, он сухо бросил:
— Ты сказала, что устала. Ступай к себе.
В его удаляющейся фигуре сквозила буря взвинченных чувств. Саробан переменился. Нам обоим оставалось сделать лишь один шаг, сказать всего одно слово — но мы предпочли сомкнуть губы. Уклонились от разговора. Мы прощупывали друг друга, словно держали пари, кто из нас первым нарушит это табу.
Ты похож на мужчину, обезумевшего от ревности.
Именно эти слова я проглотила. Едва тёмный силуэт Саробана скрылся из виду, я развернулась и со всех ног бросилась к тополиной роще.
Я спешила забрать оставленные там пергамент, чернила и перо. Все вещи лежали на месте, до единой. Первым делом я подняла свёрнутый в свиток пергамент.
На выступающие костяшки пальцев лёг синеватый лунный свет. Ни в коем случае не разворачивать, сдать не читая. Но я была слишком коварна, чтобы оправдывать ожидания Саробана. Осторожно, затаив дыхание, я развернула пергамент.