Трёхликий бог Джанес, единый телом, провозгласил: «Возможности любви велики». Бог Джанес с его ликом Любви, конечно, может так рассуждать, но мне, всего лишь простой женщине, хотелось бы, чтобы выслушали и моё мнение.
Любовь делает человека больным. То, что он начинает совершать несвойственные ему поступки, — ещё цветочки. Порой она до неузнаваемости меняет привычки и вкусы. Допустим, состояние, заставляющее забыть, кем ты был прежде, — тоже своего рода болезнь. И если бы перемены вели к добру, разве стал бы кто-то возражать? Но взгляните на Арокса, на которого я так полагалась. Влюбившись, он стал отвратителен и похотлив, словно самый заурядный мужик.
Мало того что накануне свадьбы он без стыда кувыркался прямо в саду матери! И если тогда ещё можно было вздохнуть с облегчением, решив, что этим всё и обошлось, то теперь он и вовсе прогуливает уроки для наследников, потому что выхаживает заболевшую жену.
Любовь и впрямь велика: такого поворота событий я не ожидала. Отцовские надежды и любовь всегда безраздельно доставались старшему сыну, Ароксу. Я же находилась на противоположном полюсе — самая ненадёжная дочь, неизменно оправдывавшая худшие ожидания. Арокс по-прежнему оставался наследником и гордостью Рудигов, а я — непутёвой дочерью с кучей изъянов, но если потерявший голову брат выкинет ещё пару подобных номеров, наше положение очень скоро сравняется.
— Передай.
Болезнь не щадила никого и бушевала вовсю. Я с ненавистью посмотрела на очередную записку, сновавшую взад-вперёд: в десятый или в сотый раз, сосчитать было уже невозможно. И грубо выхватила её из рук незнакомой соседки. Всему есть предел: держать живого человека за почтового голубя несколько часов кряду — это уже свинство.
— Прости. Тебя ведь зовут Аранес?
— Смотри вперёд. Не хочу, чтобы из-за тебя и мне влетело.
С местом мне откровенно не повезло. Чтобы пресечь слишком бурную любовную активность, надзирательница рассадила всех в часовне по жребию. Пускай весенний выезд и предназначался для сближения Академии и монастыря, на священном богослужении мужчин и женщин разделяли со всей строгостью.
По другую сторону прохода сидели воспитанники Академии. Сотни глаз, рыскавших по рядам подобно собакам-ищейкам, вызывали лишь омерзение: парни из кожи вон лезли, пытаясь разглядеть среди девиц под небесно-голубыми вуалями ту самую, свою избранницу.
— Надо же…
Когда я наотрез отказалась передавать записки дальше, девица одарила меня ледяным взглядом. Впрочем, виновата была не она одна. Богослужение на весеннем выезде всегда проходило именно так: сидящие с краю ряда неизменно становились «почтовыми голубями». Но ведь и меру надо знать! Передав сорок записок, я давным-давно растеряла остатки терпения.
— Послушай.
— Вперёд смотри.
Притаившаяся за левой колонной надзирательница неотрывно буравила нас взглядом. Постукивая палкой по ладони, она пересчитывала головы болтавших. Соседка же, даже не подозревая, что стала мишенью, пригнула голову и снова зашептала:
— Слушай, ты ведь первогодка?
Неужели решила меня припугнуть? — мелькнуло у меня, и стоило мне встретиться с ней взглядом, как выжидавшая подходящего момента надзирательница перешла к действиям.
— Эта лента для волос…
Девица, косившаяся на мою ленту для волос, при появлении надзирательницы тут же прикусила язык. Смерив нас ястребиным взглядом, надзирательница процедила, что второго предупреждения не будет и за следующее же замечание обе получат по штрафному баллу. Мы с соседкой одновременно выпрямились, приняв самый благонравный вид.
Проповедь архиепископа, чей голос на концах фраз невнятно затихал, была в самом разгаре. Однако сидевшая рядом девица даже после сурового предупреждения не унималась: набравшись смелости, она вновь попыталась ускользнуть от внимания надзирательницы и заговорить со мной. По её настрою чувствовалось, что после службы она устроит мне выговор, отчего меня прошиб холодный пот. И как раз когда я от всей души надеялась, чтобы проповедь тянулась как можно дольше, архиепископ закрыл священную книгу и сделал важное объявление.
— Сегодня у меня есть для вас новость. Мне сообщили, что в усадьбе Академии состоится праздник для юных дам. Да пребудет с вами благодать бога Джанеса: желаю вам забыть сегодня обо всех былых тяготах и провести эту ночь в радости.
Гул, с устрашающей быстротой прокатившийся по рядам, сотряс оконные стёкла часовни. Академия устраивает вечеринку-сюрприз — всё точь-в-точь как говорилось во вчерашнем послании. Торжество, пусть и с благословения архиепископа, обставлялось множеством ограничений: непотребства и пошлости, прикосновения без согласия, уединение юноши и девушки в гостевой комнате — всё это находилось под строжайшим запретом. Впрочем, я нисколько не сомневалась, что нарушено будет абсолютно всё до единого пункта.
После полудня затянувшаяся служба наконец завершилась. Словно сорвавшись с цепи, студенты и воспитанницы под пристальным надзором хлынули к выходу. Те, кому удалось выбраться наружу первыми, запрудили узкие ступени часовни. Разрешение архиепископа было получено, и бесшабашный весенний ветер окончательно вскружил им головы — теперь для них не существовало преград.
В этой кутерьме я умудрилась нажить себе неприятностей — хватило же дерзости задеть старшекурсницу. Ради спокойной жизни в монастыре стоило бы стерпеть обращение как с почтовым голубем. Уткнув взгляд в землю, я затесалась в толпу, и вскоре меня буквально вытолкнуло наружу сквозь скрипящие от напора створки дверей часовни.
Выдавленная наружу толпа запрудила все ступени до самого низа и заполнила двор перед часовней. Голоса тех, кто с жаром делился накопившимися новостями, превращали происходящее в сущий бедлам. Все вокруг были поглощены смехом и болтовнёй. Ценой немалых усилий я сумела выпутаться из чужих разговоров, цеплявших меня на каждом шагу, точно подводные рифы.
Бочком пробираясь между людьми, я выбирала самые безлюдные тропинки. Пустоту, оставшуюся после моего ухода, тут же заполнил кто-то другой. Едва вырвавшись из плотной людской волны, я, точно выброшенная на сушу рыба, бросилась наутёк по тропинке за часовней.
— Чёрт.
Пройдя немного, я набрела на место для отдыха в тени густых деревьев. Я то бежала, то шла, и рубашка взмокла от пота. Я только-только дала себе слово, что в ближайшие дни носа не высуну из особняка, и сняла жакет, как тишину нарушил томный стон. Кошмар повторялся наяву. У меня медленно одеревенели плечи.
— Ах, Демон…
— Потише ты.
Всё происходило буквально в двух шагах. Забравшаяся под юбку рука парня бесстыдно двигалась. Впрочем, девица ничуть ему не уступала: она томно постанывала и изо всех сил скрещивала стройные ноги. Когда его ласки достигли пика и рука скользнула вниз по белому бедру, всхлипывавшая сквозь слёзы девица распахнула глаза.
— Смотри, там кто-то есть!
Меня засекли, когда я выходила на тропинку, ведущую от места отдыха наверх. С досады стиснув зубы, я обернулась и лишь коротко кивнула в знак извинения. В тот миг я мельком скользнула взглядом по шатену — и тут же вскинула глаза, чтобы присмотреться. Лицо оказалось знакомым.
— О?
Я лишь смутно припоминала род этого лениво щурившегося парня: старший сын рода Раномичи. Тот самый мальчишка, что зубоскалил в день вступительного банкета в Академию. Словно доказывая, что он уже взрослый юноша, парень заметно заматерел с тех пор, раздавшись в плечах.
— Ты ведь невеста Саробана? Верно?
Как и в прошлый раз, он полез фамильярничать, совершенно не считаясь с обстановкой. И это при том, что пуговицы у него были застёгнуты наперекосяк! На неряшливо перепачканных губах алела красная помада. Сама владелица этой помады, впопыхах одевшись, только что унеслась в противоположную сторону. За часовней, где даже воздух казался грязным, мы остались вдвоём. Раномичи, сощурив свои неизменно яркие зелёные глаза, не спеша застёгивал пуговицы.
— Кстати, тогда ведь мы толком даже не поздоровались. Как поживаешь? Ты ещё краше стала. Теперь понятно, с чего этот засранец Саробан из кожи вон лез, лишь бы никому тебя не показывать.
Раномичи, протянувший руку для рукопожатия, видимо, совсем не понимал, как выглядит со стороны. Надо же так лучезарно улыбаться, когда на тебе ещё видны следы плотских утех! Скрестив руки на груди, я сделала шаг назад. Стану я жать руку, которая только что елозила по женским бёдрам, точно метла!
— Отказываешься? Брось, не надо так. Я ведь и тогда хотел с тобой кое о чём поговорить, но ты ушла, даже не попрощавшись, — знала бы ты, как я досадовал.
Едва я попыталась обойти его, как Раномичи с гаденькой ухмылочкой преградил мне дорогу. Знакомый приём — я от подобных замашек уже натерпелась сполна. Терпение моё окончательно лопнуло.
— Ты моё имя хотя бы знаешь, раз позволяешь себе такое?
— Само собой, знаю. Аранес Приам Рудиг. Я женских имён не забываю. Особенно таких красивых, изящных дам, как ты.
— Изящных?
Услышав про какое-то «изящество», о котором мне никогда не говорили, я вытаращила глаза. Раномичи, ухмылявшийся так, будто его шутка удалась, был ровно тем, кем казался: наглухо ушибленным на голову. Это было безумие совсем иного толка, чем у Саробана.
— Ты ведь из рода Раномичи. Мы с тобой даже не приятели. И мне совершенно плевать, чем ты тут занимаешься и с кем лижешься. Я никому ни словом не обмолвлюсь, что видела вас или слышала. Хочешь, поклянусь, только уйди с дороги. Мне здесь тошно и противно.
Я-то решила, что он не отпускает меня из страха перед сплетнями. Но Раномичи лишь затрясся от смеха, словно ему такое даже в голову не приходило.
— Да подожди ты.
В его лукавых зелёных глазах на миг блеснул неподдельный интерес.
— Ты что, не помнишь моего имени?
— А должна?
— И это при том, что я знаю даже девичью фамилию твоей матери?
— С какой стати моя память должна быть такой же, как твоя? Закон такой есть, что ли? Мы когда-нибудь вообще нормально здоровались? Хватит ко мне лезть, пропусти меня!
Саробан Рейгро так себя не вёл: на все мои взбрыки он отвечал холодной усмешкой. Этот же придурок Раномичи лишь расплывался в улыбке всё шире, высовывая язык. Я уже собралась толкнуть полоумного плечом и уйти, когда Раномичи, наконец оправив воротник рубашки, заговорил так, будто решил представиться по всей форме:
— Моё имя — Демонс. Демонс Раномичи. Ну вот, теперь мы познакомились?
Когда я так и не пожала протянутую руку, он затараторил:
— Обычно девушкам смешно от моих речей. А ты удивительная, Аранес. Какое у тебя домашнее имя? Близкие ведь зовут тебя иначе… Как же там было… А, вертится на языке!
Демонс Раномичи. Почему мои гнев и предупреждения весят не больше пёрышка? Почему мои слова всякий раз соскальзывают с него, словно намыленные? Желая заглушить накатившее бессилие, я сжала кулаки. Мне нужен был меч. Будь он у меня — я бы колотила этого типа до тех пор, пока до него наконец не дойдут простые слова.
— А! Точно. Я же кое-что сказать хотел. Приходи на банкеты почаще. А то любуюсь твоим лицом — и напрочь забываю, о чём собирался говорить.
— Вот из-за тебя я туда часто ходить точно не стану.
— Да нет, я не о том…
Демонс внезапно переменился. Он посмотрел на меня сверху вниз — спокойно и как-то опасно. В его глазах не осталось и следа веселья: он пристально вглядывался в меня.
— Я хотел спросить, знаешь ли ты кое о чём. Мне мать в тот день рассказала. В тот самый день, когда ты сбежала со вступительного банкета, Аранес.
— О чём речь?
— Оказывается, на самом деле это должен был быть я, а не этот засранец Саробан.
Прежде чем я успела вникнуть в скрытый смысл его слов, он показал на себя длинным указательным пальцем:
— На месте твоего жениха.