Весеннее солнце, готовое вот-вот уступить место раннему лету, ощутимо припекало кожу. Поля и озеро на юго-востоке, куда мы выбрались, сполна давали прочувствовать, что такое весна в самом соку.
Вчерашний праздник обернулся похмельем и раскалывающейся головой. Тяжело страдая от дурноты, благородные девицы словно в наказание лежали на траве — кто навзничь, а кто ничком. Ведь едва всё закончилось, как воспитанниц всех курсов отправили на воздух.
Барышень вытащили из постелей, не дав даже покапризничать спросонья. Шатаясь, словно от теплового удара, они, впрочем, не могли и спокойно прилечь: совсем неподалёку расположились студенты Академии.
— Меня сейчас стошнит.
— Меня тоже.
— Аранес, ты ведь… вроде не пила?
Услышав слова распластавшейся на траве Найроа, я лишь закусила губу.
— Я глаз сомкнуть не смогла.
— Почему? Ой, неужели…
Найроа вообразила себе совсем другое и залилась румянцем. Вот ведь бесстыдницы, вечно у них одно на уме. Будь это переживания такого рода, и думать было бы не о чем — с ними всё было бы куда яснее и проще. Но после вчерашнего происшествия моя прежняя твёрдость дала трещину. Казалось, меня раскололо на несколько разных «я». Вот в чём была беда.
— Леди Аранес, леди Найроа.
Найроа, так и не оправившаяся от похмелья. Я, сжимающая в кулаке чёрный восковой мелок. Мы стали отличной мишенью для надзирательницы, расхаживавшей вокруг и покачивавшей бёдрами.
— Почему до сих пор ничего не готово?
— Видите ли…
Два часа назад нам было велено набросать пейзаж с озером и полем. Я лихорадочно замахала зажатым мелком, изображая усердие, но надзирательницу провести не удалось.
— Я вернусь позже и проверю.
— …Да.
Взятые на заметку, мы с Найроа принялись чертить прямые линии на желтоватом пергаменте. Руки были заняты делом, но глаза блуждали где попало — взгляд выискивал натуру совсем не там, где следовало. Например, среди студентов, спускавших на воду лодки на том озере.
— Хочу посмотреть, как катаются на лодках.
— Не хочу.
— Вы опять поссорились? Ну как можно ругаться каждый божий раз?
Я с ожесточением царапала мелком пергамент, просто заштриховывая пустое место сплошными линиями.
Я ничего не знаю. Я вовсе не помню строчек написанного Саробаном стихотворения. Я не припоминаю, чтобы читала нечто столь тягостное и изнуряющее.
Но мысли были упрямы. Невзирая на время и место, они вновь и вновь воскрешали в памяти стёртые было строки.
Я ни капли не сомневалась, я была уверена — нет, свято верила, — что Саробан написал стих, полный упрёков и яда. Ведь это Саробан Рейгро: то охваченный злобой, то полный тоски, то источающий один лишь сарказм. Такой человек ни за что не стал бы изливать проникновенную любовь.
Стих на пергаменте оказался его исповедью. Знает ли он, о чём я молила про себя, разворачивая этот свиток?
[Взглянуть в твои глаза, когда ты не спишь.
Разомкнуть твои губы, когда ты не спишь.
Лечь рядом с тобой, когда ты не спишь.
Если бы только настал такой день.
Смогу ли я стать тем, кого ты будешь искать, едва открыв глаза?
Моё ли имя ты назовёшь, едва разомкнув губы?
Будешь ли ты видеть во сне меня, едва уснув?
Но ты по-прежнему не знаешь меня.
Но и я по-прежнему не знаю тебя.
И это незнание делает нас чужими.
Если однажды ты вспомнишь о том, что случилось в лесу.
Если однажды тайну лесной чащи
Захочешь раскрыть.
Попросишь ли просто забыть обо всём?
Моя неумелая жадность,
Твоя неумелая хитрость —
Скажешь ли, что всё было лишь этим?]
Я ничего не смыслю в поэтическом мастерстве. Но уж понять, что стихотворение Саробана вовсе не предназначалось для задания, вполне способна. Это было признание в любви, набросанное без лишних раздумий. Саробан Рейгро крадёт у меня поцелуи. Говорит в стихах о нашей чуждости. И язвительно насмехается над положением бедного учителя Траса.
Вчера ночью мне пришлось писать стих для задания заново. Оказалось, у Саробана Рейгро есть талант и к преподаванию поэзии: ведь он заставил меня за один-единственный вечер сочинить то, что не выходило выдавить из себя целыми днями.
От слишком сильного нажима твёрдый кончик мелка сплющился. Набросок был безнадёжно испорчен: линии, изображавшие озеро, перекрутились и пошли вкривь и вкось. Если бы только Саробан Рейгро не изменился… Если бы только этот гад не изменился!
— Аранес Рудиг.
Холодный голос резанул по ушам. Вздрогнув от неожиданности, я выронила мелок в траву. Ожидая выговора от надзирательницы, я медленно подняла голову.
— Да.
Меня окликнула одна из монастырских воспитанниц, подражая тону надзирательницы. Она стояла надо мной со сложенными перед собой руками и угрожающим видом. Я не отвела глаз и встретила её взгляд в упор.
— Ты меня не помнишь?
— …Кто вы?
— Ты ещё так дерзко огрызнулась в часовне. Сказала, чтобы я смотрела вперёд, потому что не хочешь схлопотать из-за меня штрафные баллы.
Звонкий, резкий голос, повторивший всё с точностью до единого слова, показался мне знакомым. Сюда согнали все курсы, так что та девица из часовни, судя по всему старшекурсница, тоже должна была оказаться здесь. За чередой бесконечных происшествий я совершенно о ней забыла.
— Мне нужно было кое-что тебе сказать, так что я ещё с праздника расспрашивала о тебе и везде искала. Ты ведь и тогда рано ушла?
Пусть говорит, я стерплю всё, что причитается. После вчерашнего злые слова уже не казались страшными. Куда страшнее была чья-то пылкая искренность, на которую я не могла ответить взаимностью. В этом мире даже Саробан Рейгро оказался способен влюбиться… Да ещё и в меня. Именно в меня! Я натянуто улыбнулась, показав зубы.
— И что с того?
— Я насчёт твоей ленты для волос.
Я уже приготовилась услышать привычные упрёки в невоспитанности или обещания преподать урок хороших манер. Но всё её внимание, как оказалось, было приковано к ленте в моих волосах.
— Где ты её взяла?
— …Подарок.
— Подарок?
С ещё более озадаченным видом она склонила голову набок.
— А в чём, собственно, дело?
Найроа, до этого увлечённо рисовавшая, тоже вмешалась в разговор. Старшекурсница плавно шевельнула кончиками пальцев, давая понять, что ничего особенного не произошло, но всё же объяснила.
— Просто на нашем курсе есть одна жуткая чудачка. Лента, которую она вечно носит, очень похожа на твою. А я такой узор нигде раньше не видела.
— …Чудачка?
— Ну да. Вон та.
Обведя луг рукой, старшекурсница указала на одну из девушек. У девушки были непривычно короткие волосы; одета она была в мешковатую монастырскую форму. Лёжа на животе за рисунком и расставив локти, она смотрела в сторону тополиной рощи.
— У неё и друзей-то нет. Да и род ничем не примечательный. Вот мне и стало любопытно, почему барышня из столь знатного дома носит похожую ленту. Должно быть, просто совпадение. Ну и ладно. Терпеть не могу, когда что-то остаётся загадкой.
Будто исчерпав тему, она изящно развернулась и ушла. Теперь недоумение старшекурсницы передалось мне. Я обернулась. Вокруг девушки, слывшей чудачкой, не было ни единой живой души — гулял лишь ветер.
— О чём это она, Нэт?
— Потом объясню.
Ленту для волос, подаренную дядей, нельзя было купить ни в одной лавке. Дядя, который постоянно странствовал, велел мне написать ему, если я захочу разорвать помолвку с Рейгро. И черкнул мне всего один-единственный адрес. Лента с голубем и луной, адрес для письма, расторжение помолвки, чудачка… Ни одно из этих слов не укладывалось в привычный порядок вещей.
В этот миг я почувствовала себя так, словно разгадываю головоломку, заданную дядей. Отодвинув коробку с мелками в сторону, я поднялась на ноги. Я собиралась подобраться к той девушке, сделав вид, будто отлучаюсь по нужде.
Тяжело дыша, я сделала шаг к лежавшей выше по склону воспитаннице. В этот миг над лугом звонко разнёсся юношеский голос:
— Лодочные состязания вот-вот начнутся!
Сотни голов, уткнувшихся в рисунки, разом взметнулись. Юноша в форме Академии носился туда-сюда, привлекая к себе внимание. Глаза девушек, прежде тусклые, как у дохлой рыбы, оживились.
— Скоро начнутся гонки, подходите смотреть!
Недовольное цоканье надзирательницы оказалось совершенно бесполезным. Приказы сидеть на месте уже не могли удержать воспитанниц, и те со всех ног помчались по лугу.
— Осторожнее! Не бегите!
Это были лодочные гонки, где решалось, кому из парней достанется медаль победителя. Число зрителей стремительно росло. И среди всей этой суматохи лишь одна-единственная воспитанница поднималась по склону. Та самая чудачка-старшекурсница.
— Нэт! Идём же!
— А?
— Скорее! Надо идти сейчас. Даже надзирательница махнула рукой. А вдруг Саробан победит в гонке?
Я ещё раз оглянулась. Старшекурсница убегала вверх по склону. Для человека, отошедшего по нужде, её движения были слишком порывистыми. Казалось, она только и ждала подходящего момента.
Громкие крики прокатились над водной гладью озера. На воду вышли двадцать узких и длинных гоночных лодок. Зоркая Найроа, похоже, уже разглядела участников состязания.
— Там Амет! Кажется, он участвует в заезде!
Судя по всему, одного желания выйти на воду было недостаточно: количество лодок наверняка строго ограничено. На словах я отозвалась с мнимым интересом, но на самом деле не спускала глаз со старшекурсницы-чудачки. Конечной целью её пути была чёртова тополиная роща.
— Нэт! Вон там, кажется, и твой жених!
Славное состязание: первая лодочная гонка, в которой участвовали и мой жених, и брат. Юноши с вёслами в руках, ожидавшие сигнала, приковывали к себе восхищённые взгляды. Воспитанницы монастыря срывали голоса от восторга и взрывались аплодисментами. Казалось, прямо на наших глазах оживала сцена из бульварного романа.
— Найроа.
— Что?
Я разжала пальцы, отпуская руку Найроа, которая топталась на месте лишь из-за меня. Подруга долго смотрела мне вслед, пока я неслась в противоположную сторону.
— А как же гонка?
— Я быстро! Правда!
— Нэт!
От удирающей старшекурсницы издалека разило подозрительной тайной. И я без малейших угрызений совести сбежала с первого славного заезда своего жениха. Крик Найроа, умоляющей меня непременно вернуться, эхом разлетался по лугу.
Верно. Я вовсе не сбегаю. Я вернусь. Выведаю тайну, которая стоит того, чтобы променять на неё первое состязание жениха, — а затем непременно вернусь.