Это была не та машина, которую она помнила. Со стороны пассажирского сиденья открывалась ужасающая картина. От чего, если не от аварии, могло вдребезги разлететься стекло?
Глядя на автомобиль, превратившийся в такой же жалкий кусок металла, как и она сама, Хэ Сом даже почувствовала странное родство.
Оставив дочь, которая не сводила глаз с искорёженной машины, Мун Джон и Чхан Джун подошли к настоятелю Чон Мёну, вышедшему встретить их у ворот.
— Настоятель, ну зачем вы вышли нас встречать? — смутилась Мун Джон. — Мне так неловко снова вас обременять, но дочка сама рвалась в Хунамсу. Присмотрите за ней, пожалуйста.
Глядя на родителей, осунувшихся ничуть не меньше, чем похудевшая до неузнаваемости Хэ Сом, Чон Мён горько усмехнулся.
— О каком обременении между своими может идти речь? Пойдёмте, выпьем чаю, заодно покажу комнату, где поселится Хэ Сом.
Но даже пока они втроём шли к чайной, взгляд Хэ Сом оставался прикован к машине Джэ Гона.
В ней боролись два чувства: наполовину — отчаянная надежда, что он сейчас здесь, в Хунамсе, и наполовину — чувство вины, заставлявшее желать, чтобы его здесь не оказалось. Эти две равные половины разрывали её сердце на части.
Кое-как попрощавшись с родителями, уехавшими домой, Хэ Сом стала разбирать вещи в келье на самом краю гостевого крыла йосачхэ.
«Вернёшься до зимы», — сказала мама, а сама заботливо набила чемодан водолазками, пальто и даже длинным пуховиком.
Видимо, практиковать концепцию буддийского «необладания», живя в Хунамсе, ей не светило.
Настоятель, напротив, прекрасно знавший цену концепции «полного обладания», тихо постучал и вошёл. В руках он нёс несколько тарелок с её любимыми овощными гарнирами и суп из нурунджи — поджаренного риса.
— Ты вроде ещё не обедала?
Он наверняка слышал от её родителей, что девушка отказывается от еды, но сейчас сделал вид, что не в курсе.
Поддавшись его упрямому взгляду, она всё же взяла ложку, но аппетита не было. Каждое проглоченное зёрнышко падало в желудок свинцовым грузом.
Чон Мён то отбирал у неё ложку, почти силой поднося ко рту, то умолял прожевать хотя бы пару рисинок, то полуугрожающе просил выпить хотя бы бульон, «чтобы не обижать того, кто старался и варил». Но вскоре сдался и он.
— Я поем позже, когда проголодаюсь.
— Как же, конечно.
Всё это слишком напоминало её состояние после потери Ын Хо. Отказ от еды, бесконечный сон и, в конце концов, полная изоляция…
Родители списали всё на «опустошённость после окончания стажировки», но Чон Мёну, знавшему истинную причину, было очевидно: это любовная лихорадка.
Точно такая же, как у того парня, который разнёс свою «Панамеру» с восьмицилиндровым турбодвигателем до состояния хуже старого трактора.
— Может, сказать Джэ Гону, чтобы приехал?
Её круглые, как у кролика, глаза мгновенно исказились от боли. Не успев вымолвить ни слова, девушка залилась слезами. Капли, падая на светло-серую монашескую рясу настоятеля, оставляли тёмные пятна.
— Хнык! На-настоятель! Ик! Это вы ему рассказали?!
Мягко похлопывая её по спине, чтобы унять безудержные рыдания, Чон Мён вспомнил Ын Сона, о котором как-то упоминал Джэ Гон.
Ын Сон всю жизнь провёл в тени, прислуживая больному брату, и был совершенно лишён собственной гордости. Лишь когда он безропотно ухаживал за Ын Хо, то удостаивался похвалы родителей. А значит, сам по себе Ын Сон не имел для них никакой ценности.
Когда Ын Хо так нелепо ушёл, Ын Сон пережил ничуть не меньшую, чем Хэ Сом, болезненную трансформацию. И имя этой трансформации было «комплекс неполноценности».
И вдруг он встречает Джэ Гона, который как две капли воды похож на Ын Хо, да ещё и во всём его превосходит… Неудивительно, что у Ын Сона сорвало крышу.
Джэ Гон, столкнувшись с Ын Соном, с языка которого слетали отравленные ножи, наверняка получил безжалостный удар, а взрывная волна зацепила и Хэ Сом.
С чего начать вмешательство, чтобы случайно не ранить их ещё сильнее? Настоятель крепко задумался.
— Хнык, настоятель! Кажется… — всхлип! — Кажется, я люблю… шефа.
— …
— Мне так больно. Те четыре года, что я не видела Ын Хо-оппу, кажутся короче, чем эти пятнадцать дней без шефа. Хнык!
— Хэ Сом-а…
— Что мне теперь делать? — всхлипнула она.
Не зная, как успокоить бьющуюся в истерике девушку, Чон Мён перевёл взгляд на привезённую ею кулинарную книгу.
Страницы пестрели закладками-стикерами в форме кленовых листьев — видимо, она делала кучу заметок.
В такой ситуации у неё ещё остаются силы учиться — какая всё-таки молодец.
Пусть этот ледяной ветер, поселившийся в её хрупком сердце, поскорее утихнет, и пусть скорее наступит весна.
Чон Мён сложил руки и начал молиться.
* * *
Крик петуха возвестил о наступлении утра. Сладко потянувшись, Хэ Сом проворно убрала постель и побежала на монастырскую кухню. Под мышкой у неё была зажата кулинарная книга.
Аппетит, не возвращавшийся, даже когда настоятель со слезами на глазах предлагал ей горные деликатесы, волшебным образом проснулся, стоило девушке открыть страницы, хранившие тепло рук Джэ Гона.
Это был не просто перевод. На рецептах, которые особенно интересовали Джэ Гона — и особенно на тех, что сложно адаптировать под вегетарианские, — стояли пометки.
Гратен, бургиньон, киш и так далее. От одного вида картофельного гратена с золотистой сырной корочкой у неё потекли слюнки.
Она всю ночь ворочалась, ломая голову: как приготовить соус бешамель без молочных продуктов, запрещённых в храме? И как добиться текстуры хрустящего сыра?
Она словно получила домашнее задание для оттачивания навыков в вегетарианской кухне.
Может, следующей темой после лопуха должна была стать вегетарианская кухня?
Ощущение, что Джэ Гон всё ещё тренирует и направляет её, было Хэ Сом даже приятно.
— Здравствуйте, матушки.
— О-о, наша шаппу пришла?
— Не шаппу, а шеф.
— Шеппу?
— Шеф!
Главная кухарка-чхэгон шутливо нахмурилась:
— Поучилась в Сеуле и стала такой придирчивой! И вообще, чего это ты учишься в храме? В школе надо учиться, в школе.
В университете, войдя в её положение, предложили пройти один онлайн-курс, поучаствовать в выставке и получить диплом. Поскольку до первого семестра четвёртого курса она училась без пропусков, академические требования были почти выполнены.
— Уроки жизни — это тоже учёба.
Отделавшись милой хитрой улыбкой, Хэ Сом устроилась на корточках перед печью и открыла книгу.
Картофель, чеснок, молоко, сливочное масло, сливки, сыр.
От этого парада множащихся ингредиентов рябило в глазах, но парадокс кулинарии заключался именно в этом.
Даже безнадёжное блюдо преображалось от одной щепотки соли.
А тот единственный успех, добытый после девяноста девяти неудач, и назывался «рецептом».
С робкой улыбкой на губах она уже было погрузилась в работу, как вдруг услышала голос Чон Мёна:
— Алло?
Настоятель явно с кем-то разговаривал по телефону. А вдруг это Джэ Гон?
Бросив книгу, Хэ Сом пулей метнулась к нему и тут же прижалась ухом к трубке.
Сквозь помехи из динамика донёсся знакомый голос:
— Как там Сон Хэ Сом?
Хэ Сом моментально всё поняла: человеком, рассказавшим Джэ Гону о существовании Ын Хо, был Ю Ын Сон.
Да, с позиции Ю Ын Сона её поведение, наверное, выглядело довольно жалко. Её чистая, непоколебимая любовь, начинавшаяся и заканчивавшаяся Ын Хо, пошатнулась из-за мужчины с похожим лицом.
Так что понять мотивы Ын Сона было легко. От шока на секунду закружилась голова, но злиться она не стала.
Даже если бы не Ын Сон, когда-нибудь правда всё равно бы выплыла наружу. Обвинять его не имело смысла, это ничего бы не решило.
Она хотела проглотить обиду, притворившись взрослой и снисходительной. Ей даже казалось, что так она выглядит благороднее.
Но, глядя на настоятеля, который как ни в чём не бывало болтал с Ын Соном — человеком, вбившим клин между ней и Джэ Гоном, — девушка почувствовала укол предательства.
С кем же он всё-таки сблизился раньше: со мной или с Ын Соном? И звонит ли он вообще Джэ Гону?
На глаза помимо воли навернулись слёзы.
Она брела куда глаза глядят. Сухие листья с громким шорохом разлетались из-под её сердитых шагов, но Хэ Сом было всё равно.
Пересекая двор перед главным храмом, где когда-то Джэ Гон обнял её, и миновав маленький огород, она увидела ту самую разбитую машину.
Если её долго не заводить, аккумулятор же сядет. Заведётся ли она вообще?
— Где твой хозяин? И почему ты тут стоишь совсем одна? — буркнула она с вызовом.
Затем легонько, словно кошачьей лапкой, пнула шину. Она даже не вложила в удар силу.
Но вдруг колесо с громким шипением выпустило воздух и полностью сдулось, осев на обод!
— Ой, мамочки, что делать! — запричитала осевшая на корточки Хэ Сом, судорожно ощупывая резину в поисках прокола, хотя толку от этого не было никакого.
Чон Мён, незаметно шедший за ней по пятам, закончил телефонный разговор и подошёл к перепуганной девушке.
— Первая заповедь буддиста. Будда учил: не распускай руки, решай конфликты словами.
Его явно насмешливый тон заставил Хэ Сом вскинуть подозрительный взгляд.
— Это не живое существо. И вообще, с чего бы тому, кто живёт по принципу «полного обладания», беспокоиться о какой-то железяке?
— Вызвать тебе Джэ Гона?
От этого неожиданного, как удар под дых, вопроса у неё перехватило дыхание. На глаза снова навернулись слёзы.
— Нет.
Она до безумия скучала по нему, но…
Ей не хотелось поступать так жестоко — звать его в место, насквозь пропитанное воспоминаниями об Ын Хо.
Хэ Сом решила, что пока будет просто тосковать, цепляясь за эту пустую железную скорлупу, а когда наберётся смелости — сама найдёт его и во всём признается.
Даже если он на меня больше не взглянет.
Хви и Джэ Мин говорили… что Джэ Гон живёт абсолютно нормальной, спокойной жизнью.
Предварительная дегустация осеннего меню прошла на ура, а головная боль со спонсорами вроде как начала разрешаться.
Она была искренне, от всего сердца рада, что хотя бы у него всё хорошо.
Машина исчезла через четыре дня, в субботу ночью.
* * *
Чон Мён в очередной раз убедился: Чон Джэ Гон — не просто его холодный племянник, а невероятно жестокий мужчина.
Автомобиль исчез в ту самую ночь, когда настоятель отправил Джэ Гону её фотографию. Растворился как мираж, без единого слова и предупреждения. Лишь следы протекторов эвакуатора позволили примерно восстановить картину произошедшего.
Даже он, мужик на шестом десятке, остро ощутил пустоту на этом месте. Что уж говорить о нежном двадцатичетырёхлетнем сердце.
Хэ Сом, натянув огромный пуховик, впору подходящий для суровой снежной бури, сидела на корточках там, где раньше был припаркован автомобиль.
Щёлк!
То, как она подбрасывала кусок разбитого стекла, словно шашку, выглядело пугающе. Благодаря чувствительным кончикам пальцев она чудом не порезалась, но её лицо выражало сожаление, словно девушка искренне желала пустить себе кровь.
— Хэ Сом-а.
На лице, прежде сиявшем улыбкой даже во время голодовок, не осталось ни тени радости. Глядя на эту картину — более удручающую, чем после смерти Ын Хо, — Чон Мён почувствовал, как болезненно сжимается сердце.
— На улице двадцать шесть градусов тепла. Тебе не жарко?
— Нет, мне холодно.
Судя по бледному лицу без единой капли пота, она и правда мёрзла. Её потрескавшиеся губы дрожали от озноба.
Дрожащее от страха потери тело тяжело обрушилось в его объятия. Объёмный пуховик смялся, и настоятель почувствовал её острые, торчащие, словно сухие ветки, кости. Сквозь пересохшие губы вырвался болезненный вздох.
— Настоятель, вы такой холодный… Кажется, я обморожусь.
— …
— А шеф был очень тёплым. Наверное, поэтому мне с ним так хорошо спалось. Стук его сердца убаюкивал, а дыхание пахло сосновым ветром.
Хэ Сом больше не плакала. Она казалась абсолютно отрешённой, словно выжгла в себе даже самые крошечные ростки эмоций. И от этого Чон Мёну становилось ещё больнее.
— Говорят, шеф в порядке. Отлично работает, хорошо ест, нормально спит и всё такой же красивый… Это же здорово, правда?
Конечно, нет. Хоть он и носит толстую броню, сейчас Джэ Гон наверняка захлёбывается в шторме эмоций, которых никогда в жизни не испытывал.
Принять Хэ Сом ему мешает призрак Ын Хо, а мысль отпустить её — просто сводит с ума.
То, что он забрал машину, было отчаянной попыткой не дать Хэ Сом ложной надежды, но с другой стороны, это означало, что девушка всё ещё находится в поле его зрения.
Она проникла в ту тонкую, уязвимую часть его души, куда не смогли добраться ни сам настоятель, ни родной отец Джэ Гона.
Пока не стало слишком поздно, нужно было действовать. И способ имелся, пусть и не самый очевидный.
Так называемая «стратегия Чхве Юн Хи».
Чон Мён осторожно поднял на ноги хрупкое тело Хэ Сом, готовое рассыпаться от малейшего дуновения, словно песочный замок.
— Сон Хэ Сом.
От этого строгого обращения зрачки Хэ Сом резко сфокусировались. Убедившись, что она пришла в себя, Чон Мён решительно понизил голос:
— А теперь слушай внимательно, что я тебе скажу.