По белому небу ползли извивающиеся червяки. Бьющий в нос запах антисептиков, тревожная атмосфера, мерное пищание аппаратов, торопливые шаги.
Осознание того, что она находится в отделении неотложной помощи, пришло довольно быстро.
Из-за задёрнутой шторки донёсся голос Ын Сона:
— Я не пил за рулём.
— Ограничение скорости на участке аварии — сто километров в час, но, судя по тормозному пути и степени повреждения отбойника, вы его значительно превысили. Верно?
— Да.
— Считайте за чудо, что обошлось без жертв. Сначала сдайте кровь на анализ. Записи с видеорегистратора мы уже изъяли, так что позже явитесь в полицейский участок.
Пип, пип, пип. Звук кардиомонитора угрожающе ускорился, словно она снова оказалась в моменте аварии.
С трудом приподнявшись, Хэ Сом первым делом стянула с пальца датчик. Аппарат издал резкий предупреждающий писк, но девушка оставалась абсолютно равнодушной.
Откинув скрывавшую её шторку, она увидела Ын Сона, дающего показания. Непослушные ноги сами шагнули в их сторону.
— Простите…
На ужасающе хриплый голос обернулся не Ын Сон, а полицейский.
С запозданием узнав пациентку, офицер перевернул страницу блокнота, готовясь вести допрос.
— А, госпожа Сон Хэ Сом. Вы ведь были пассажиром в машине господина Ю Ын Сона? Позвольте задать пару вопросов.
На лице Хэ Сом появилось бледное подобие улыбки.
— Это я убила человека.
Полицейский, решив, что она в шоке от внезапной аварии, уложил её обратно на койку. Хэ Сом на это лишь слабо улыбнулась.
Но ведь это правда. Ын Хо-оппа погиб из-за меня.
Если бы я не вывела его из равновесия своим сто первым глупым признанием в любви, если бы не повысила голос, если бы в последний момент не закричала «Оппа!»…
Может быть, Ын Хо остался бы жив.
Сначала она так нелепо довела его до смерти, а потом просто стёрла его последние мгновения из памяти.
По такой ничтожной причине: потому что ей было больно.
Слова, просочившиеся сквозь искорёженный, смятый металл, всплыли в памяти только сейчас.
«Хорошо ешь, хорошо спи».
Ощущая, как земля под ней превращается в вязкую грязь, Хэ Сом застыла, забыв, как дышать. Грудь вздымалась судорожными, рваными рывками.
«И живи счастливо».
Жадные глотки воздуха не доходили до лёгких, застревая где-то в горле. В груди всё сдавило, словно она тонула.
Словно делая себе искусственное дыхание, она крепко сжала кулаки и с силой ударила себя в грудь: Бам!
Она не могла выдавить из себя ни звука. Снова удар: Бам!
— Хы-ык, у-у-угх.
Хриплое дыхание разрывало слизистую рта. Тяжесть, сдавливающая рёбра, снова перекрыла кислород.
Хэ Сом скатилась с больничной койки и, хватаясь за грудь, поползла по полу. Под шторкой показались чьи-то ноги. Медсестра?
Вжик!
Чьи-то руки отдёрнули штору и тут же подхватили Хэ Сом подмышки. Её обмякшее, словно намокшая ватная кукла, тело с трудом усадили на край кровати.
Девушка изо всех сил пыталась сфокусировать затуманенный взгляд. Земля уходила из-под ног, голова шла кругом — сделать это было непросто.
Шлёп!
— Мама!
Это был голос Ын Сона. Шатающаяся, как пьяная, Хэ Сом бессильно рухнула на кровать. На её горящую левую щёку обрушился крик женщины:
— Какого чёрта ты творишь?! Тебе было мало Ын Хо, теперь взялась за Ын Сона?! Ты не успокоишься, пока не сведёшь в могилу обоих братьев?!
— Дорогая!
— Отпусти!
Вырвавшись из рук мужа, женщина вцепилась в плечи Хэ Сом.
— Ради дружбы с твоими родителями, ради того, что знала тебя с пелёнок, я пыталась всё стерпеть! Но зачем ты снова появилась и пытаешься убить ещё и Ын Сона?! А?! Что мне с тобой делать?! Что ты от нас хочешь?!
Под этой хваткой, грозившей раздробить плечевые кости, Хэ Сом лишь безвольно моталась из стороны в сторону.
Мир перед глазами бешено раскачивался. Пол ходил ходуном, как морские волны, а на нём виделись её родители, бьющиеся лбами о плитку.
«Мы больше такого не допустим. Мы будем строго следить, чтобы Хэ Сом и близко не подходила к Ын Сону. Мы даже в Хунамсу её больше не пустим. Мы были слишком эгоистичны. Я был слеп. Это всё моя вина».
Слушая эти извинения, больше похожие на вопль отчаяния, Хэ Сом просто не могла оставаться в здравом уме.
Отчаянно дёрнувшись, она вырвалась из хватки женщины и начала биться лбом о стену.
Бум! Бум! Глухие удары раздавались с пугающей, чёткой периодичностью, как биение её сердца. Кратковременная физическая боль затуманила сознание.
Невыносимо тяжёлые воспоминания, которые она больше не могла нести, понемногу начали ускользать. При виде мира, который медленно выцветал, превращаясь в пустоту, она наконец-то почувствовала облегчение.
Сон, похожий на белые ночи, снова накрыл её с головой.
Это был очень долгий, бесконечный сон.
* * *
Стены, потолок, даже простыни в ногах — в этой одиночной палате психиатрической клиники всё было белым.
Значит, та бесконечная белая ночь, которую она так часто видела во сне во время бессонницы, на самом деле была остаточным воспоминанием о времени, проведённом здесь четыре года назад.
Свернувшись клубочком на краю кровати, Хэ Сом безжизненно усмехнулась.
— Снова здесь.
Точно так же, как и четыре года назад.
Из-за её привычки долбиться лбом о стену, словно дятел, руки родителей всегда были в ранах. Пытаясь защитить её голову, они подставляли ладони и снова и снова стирали их в кровь о бетон.
Вспомнив стену, забрызганную кровью, Хэ Сом сама попросила положить её в закрытое отделение. И не потому, что у неё появилась воля к жизни.
Она просто больше не хотела мучить маму и папу. Они так старались вытащить её с того света, а она в ответ приносила им только страдания. Она была себе омерзительна.
Это была цепочка саморазрушений: она резала и била себя, просто желая исчезнуть, стереться из этого мира.
Она оказалась в палате, которая была настолько белой, словно находилась посреди заснеженного поля. Этот белый остаточный образ преследовал её до самого засыпания под действием таблеток, окрашивая ночи в цвет пустоты.
Блуждая по этим бесконечным белым ночам, Хэ Сом постепенно начала избавляться от части своих воспоминаний. Стёрла предсмертные слова Ын Хо, забыла его солнечную улыбку.
А в конце концов полностью удалила тот день — день их первого и последнего свидания. Но даже тогда… стереть из памяти самого Ын Хо она так и не смогла.
Эффект от этого эгоистичного защитного механизма оказался поразительным. Хотя сердце по-прежнему ныло от смерти первой любви, она смогла вернуться к более-менее нормальной жизни.
И так прошло четыре года. Но теперь, словно в наказание за то, что она проигнорировала жертву Ын Хо, она вернулась сюда.
В эту тесную клетку, со всех сторон обнесённую белыми стенами.
«Я лягу в больницу. Мама, папа, дядя-настоятель. Я больше не хочу вас видеть».
Она злилась на них за то, что они скрывали обстоятельства аварии. Она даже не смогла нормально попрощаться с Ын Хо, узнав о его смерти без всякого периода скорби…
Даже если её сердце превратится в лохмотья, а потом сотрётся в пыль — это горе она должна была пережить сама. Это была её личная, неприкасаемая территория.
Поэтому Хэ Сом стала больше доверять Ын Сону, который хотя бы не скрывал свою ненависть к ней.
Именно поэтому при оформлении госпитализации она записала его своим опекуном. Телефон, который всё равно нельзя было проносить в палату — ведь Джэ Гон всё равно не позвонит — она тоже просто отдала ему.
Она думала, что, отрезав все связи, которые были двигателем её жизни, она станет свободной, как оторвавшийся воздушный змей. Думала, что, если будет бесконечно пережёвывать последние минуты Ын Хо, чувство вины утихнет. Думала так…
Но Хэ Сом заболевала всё сильнее.
Когда от удушающего отчаяния она начинала биться лбом о стену, медсёстры тут же сбегались, чтобы скрутить её по рукам и ногам. А потом умоляюще уговаривали:
«Если вы будете продолжать в том же духе, мы вообще не сможем выпускать вас на прогулки. Помните, что было в прошлый раз? Вы поцарапали себе запястье сосновой иголкой».
Да насколько острой может быть сухая сосновая иголка, чтобы устраивать из-за неё такую панику? Она просто легонько провела ею по старому шраму. Естественно, даже крови не было.
Но в итоге прогулки ей временно запретили, а дежурную сменили на другую медсестру со строгим лицом.
Бессонница продолжалась. И каждую такую глухую ночь в голове Хэ Сом навязчиво, почти патологически звучал голос Джэ Гона.
«Выглядишь уставшей. Усыпить тебя?»
— Да, шеф.
«Помимо секса, есть куча способов усыпить Сон Хэ Сом. Не помнишь?»
И правда, похоже на то.
Потому что в конце её бесконечных белых ночей всегда ждал Джэ Гон.
В невероятно прекрасном обличии.
«Bon appétit» (Приятного аппетита).
Джэ Гон, как и всегда, в конце концов убаюкивал её.
Из-за этого Хэ Сом дошла до того, что сама мечтала о бессоннице. Ведь если бы она спала нормально, то больше не видела бы шефа. Пусть хотя бы на границе сна и яви, но она хотела жить с его образом.
Однако желания Хэ Сом никогда не сбывались, и бессонница постепенно пошла на спад.
Лечащий врач, внимательно вглядевшись в её маленькое лицо, с которого наконец-то сошли следы усталости, разрешил ей выходить на улицу.
Это была её первая прогулка за целых два месяца.
Края больничных тапочек с хрустом — хрусь, хрусь — сминали снег. Говорят, этот снегопад шёл уже четвёртый день без остановки.
Какое всё-таки равнодушное небо. Внешний мир, в который её еле-еле выпустили, тоже оказался белым.
Хэ Сом поёжилась, почувствовав лёгкую обиду на сад, оказавшийся погребённым под этим небывалым снегопадом. Ледяной ветер пробирал до костей и без того измученную грудь.
В этом пейзаже, потерявшем свои очертания под тяжёлыми снежными шапками, лишь сосны упрямо выставляли напоказ свои острые зелёные иглы. Её взгляд, а за ним и шаги, естественно потянулись туда.
Вжух! — налетел ветер, растрепав волосы Хэ Сом.
Когда белая пыль рассеялась, словно туман, обнажилась густая сине-зелёная хвоя. Аромат сосны, ударивший в нос, был невероятно насыщенным. Лицо, которое мгновенно всплыло в памяти, на несколько секунд заставило её перестать дышать.
Она сорвала одну длинную, красивую хвоинку, так похожую на него. И как только она поднесла её к губам…
— Госпожа Сон Хэ Сом! Стоп!
Медсестра, которая всё это время следила за ней из лобби, подлетела к ней, выпуская изо рта облачка белого пара. Хэ Сом слабо улыбнулась.
— Я не думала ни о чём плохом.
— Ну конечно!
Хэ Сом аккуратно оторвала свежую зелёную иголку и протянула ей. Сомневаясь в её намерениях, медсестра подозрительно прищурилась.
— И что это?
— Попробуйте на вкус.
— Сосновую иголку?
— Да.
Медсестра категорично замотала головой.
— Такие нелепые отговорки не пройдут. Кто в наше время ест сосновые иголки?
— Я знаю одного человека… он даже хвостик от вишни умеет языком завязывать.
А сосновую иголку он бы смог завязать? Её мысли снова привычно убежали не туда.
— Считайте, что вам повезло, что я вовремя вас заметила! Ещё чуть-чуть — и схлопотали бы себе ещё десять дней строгого надзора!
— Да я правда ничего такого…
Опытная медсестра, повидавшая на своём веку сотни пациентов с мифоманией, лишь фыркнула: «Хмпф!» и пошла вперёд.
Они возвращались обратно, ступая по оставленным на снегу следам. Хэ Сом, глядя на похрустывающий под ногами снег, вдруг заметила, что появились новые отпечатки.
Она проследила за ними до самого лобби, и когда её взгляд упёрся в лицо человека, одиноко стоявшего у входа…
Из её глаз хлынули неудержимые слёзы.