— Почему у тебя такие холодные руки?
Янь Цзиньцю коснулся рук Хуа Сивань и, нахмурившись, крепко обхватил их своими широкими ладонями.
— На улице так холодно. Если в будущем захочешь с кем-нибудь поговорить, просто пригласи этого человека пожить в нашей усадьбе несколько дней.
— Разве ты не говорил, что снежные пейзажи — это нечто бесподобное? Как же ты вдруг стал таким приземленным?
Другой рукой Хуа Сивань держала грелку, позволяя Янь Цзиньцю одной рукой нести зонт, а другой — вести ее за руку.
— Главное, чтобы это шло на пользу твоему здоровью, а остальное не важно, — улыбнулся Янь Цзиньцю. Он отпустил ладонь жены, приобнял ее за плечи, и они пошли дальше.
Хуа Чуюй, молча следовавшая за парой, мысленно возмутилась: «Ваше Высочество князь Сянь, когда вы так откровенно демонстрируете свою любовь, может, хотя бы немного подумаете о том, что позади вас идут другие люди?»
Перед возвращением в главный зал Янь Цзиньцю убрал руку с плеч жены, поправил воротник и передал зонт стоявшему рядом Му Туну. Излучая властную ауру аристократа, он вошел в двери бок о бок с Хуа Сивань.
В главном зале, где до этого было весьма шумно, при появлении супругов воцарилась тишина. После вежливого обмена приветствиями несколько представителей младшего поколения семьи Хуа проводили всех в столовую и рассадили по местам.
Семья Хуа несколько раз предлагала Янь Цзиньцю и Хуа Сивань занять почетные места, но каждый раз Янь Цзиньцю отказывался. Он сложил руки в почтительном жесте, обращаясь к Хуа Хэшэну:
— Господин тесть столь радушен, что мне, Цзылину, не следовало бы отказываться. Однако среди присутствующих есть старшие, и было бы совершенно немыслимо для нас, младших, занимать места во главе стола. Прошу господина тестя позволить мне выразить почтение старшим.
Янь Цзиньцю оказал Хуа Хэшэну огромное уважение, и тот, естественно, был рад в душе. Тем не менее на лице ему пришлось изобразить смущение, после чего он пригласил старую госпожу занять почетное место, а сам вместе с госпожой Лу сел по обе стороны от нее.
И хотя Янь Цзиньцю уступил передние места троим старшим, остальные члены семьи Хуа не посмели бы сесть выше княжеской четы. Поэтому Янь Цзиньцю и Хуа Сивань по очереди заняли места ниже Хуа Хэшэна. Никто не проронил ни слова против — напротив, все лишь расхваливали супругов за их благочестие и сыновнюю почтительность.
Хотя старая госпожа все еще была относительно здорова, возраст брал свое. Поэтому блюда на столе, хоть и символизировали счастье, богатство и долголетие, по большей части оказались пресными или сладковато-мягкими. Съев несколько кусочков, Хуа Сивань почувствовала, что во рту остался только приторный вкус.
Поскольку это был семейный ужин, все хотели непринужденной атмосферы, и слугам было велено не прислуживать за столом. Некоторые блюда, которые пришлись Хуа Сивань по вкусу, стояли от нее далековато. К счастью, рядом оказался Янь Цзиньцю с его длинными руками, поэтому ей не грозила опасность остаться голодной или совершить оплошность, потянувшись через весь стол.
— Сестра, почему ты не ешь? Не по вкусу? — тихо спросил Хуа Цинмао.
Из-за прошлых событий он чувствовал вину перед Хуа Илю. Поэтому, когда после расторжения брака та вернулась домой, он часто проявлял к ней заботу. Заметив, что сестра вдруг отложила палочки, он забеспокоился:
— Или тебе нездоровится?
— Ничего страшного, — ответила Хуа Илю. С болезненно-бледным лицом она улыбнулась брату, а затем опустила голову и продолжила есть не пришедшуюся ей по вкусу еду из своей пиалы.
Пройдя через столько жизненных перипетий, она уже давно привыкла к человеческому равнодушию и непостоянству. То, нравится ли ей вкус какого-то пустякового блюда, не имело ровным счетом никакого значения.
После развода она уединенно жила в одном из дворов усадьбы помощника министра. Из-за холодного отношения матери прислуживавшие ей слуги тоже стали лениться и пренебрегать своими обязанностями. Если бы не частая забота ее младшего брата Хуа Цинмао, боюсь, эта законнорожденная дочь из усадьбы помощника министра и вовсе подверглась бы издевательствам со стороны прислуги.
Вспоминая полное обиды и злобы лицо матери, то, как та кричала, что натерпелась унижений из-за того, что ее первым ребенком оказалась девочка, Хуа Илю чувствовала, что они обе — и она, и ее мать — жалки и смешны. В ее сердце постепенно разгоралась ненависть: если при рождении мать так презирала свою дочь за то, что та опозорила ее и заставила выслушивать сплетни, почему она просто не задушила ее в колыбели, пока девочка еще ничего не понимала?
Тогда бы ей самой не пришлось проходить через все эти мучения, да и матери не нужно было бы выслушивать насмешки из-за рождения девочки. Разве так не было бы лучше для всех?
— Княгиня Сяньская и князь Сянь действительно глубоко любят друг друга, — произнесла сидевшая за тем же столом госпожа Ло. Ее голос был тихим, но достаточно громким, чтобы услышали соседи. — Позволю себе вольность сказать: когда я увидела, как князь и княгиня идут рука об руку, то, не будь я знакома с ней раньше, подумала бы, что эта божественная пара сошла прямо с картины.
Хуа Илю холодно усмехнулась. Эта госпожа Ло когда-то за спиной шепталась, что из-за своей поразительной внешности Хуа Сивань навлечет на себя беду, если о ней узнают. Она также болтала, что Сивань ленива и совершенно не годится на роль жены и хозяйки дома. А теперь, в мгновение ока, она сменила пластинку. Умение этой женщины приспосабливаться к обстоятельствам поистине вызывало восхищение.
Когда банкет завершился, гости расселись перед домашней сценой и принялись смотреть выступление актеров. Первой ролью, которую Хуа Сивань сыграла в прошлой жизни, была хуадань. [Прим. пер.: Хуадань — амплуа молодой живой и бойкой женской роли в традиционной китайской опере.] С густым слоем театрального грима на лице, она пробыла в кадре не более двух минут: по сценарию стражники зарубили её за попытку убить главного героя.
Ради того, чтобы хорошо исполнить эту минутную эпизодическую роль, она даже специально ходила к знакомым из театрального училища, чтобы научиться правильным интонациям и пластике. Вспоминая свою прошлую жизнь сейчас, она действительно ощущала, будто все это было в другом мире.
«Дзынь!»
Позади раздался звук разбившейся чашки. Хуа Сивань обернулась и увидела госпожу Чжан, которая с крайне неловким видом сидела на стуле. У её ног валялись осколки чайной пиалы, а от пролитого на пол чая всё ещё поднимался пар.
— Что вы делаете, невестка? Неужели чай оказался слишком горячим? — слегка вздернув подбородок, с надменным выражением лица произнесла госпожа Чжан. — Эй, кто-нибудь, принесите госпоже Чжан другой чай.
Увидев, как госпожа Чжан придирается к жене своего приемного брата, Хуа Сивань слегка нахмурилась. Однако она была посторонней и не могла вмешиваться в подобные дела.
— Ты обожглась?
Чжан Шао в несколько шагов оказался рядом и осторожно взял жену за руку. Увидев красное пятно на ее кисти, он с болью в голосе спросил:
— Как же ты так сильно ошпарилась?
— Брат, к чему эти излишние нежности? Эй, позовите лекаря для госпожи Чжан, — с фальшивой улыбкой глядя на ворковавших приемного брата и его жену, произнесла госпожа Чжан. Ее лицо потемнело. — Похоже, это мы проявили неуважение к столь важным гостям.
У госпожи Чжан что-то не так с головой?
Даже если она на дух не переносила Чжан Шао и его жену, ей следовало бы проявить к ним хоть каплю уважения ради своих родителей. Старшее поколение семьи Чжан было уже в преклонном возрасте, и рядом всегда должен был находиться кто-то, кто мог бы о них позаботиться. Какая ей выгода от того, что она так сильно обижает Чжан Шао?
Или же она думала, что раз Чжан Шао стал приемным сыном ее родителей, то получит солидное наследство и титул, и поэтому из зависти придиралась к супругам при каждой возможности?
Хуа Сивань не знала, что из-за ситуации с Хуа Илю отношения госпожи Чжан с мужем и детьми сильно испортились. Хуа Чжимин и вовсе больше не делил с ней ложе. Теперь в собственном доме эти трое относились к ней как к пустому месту.
У нее на душе было скверно, а выместить злость было не на ком. Теперь же, когда супруги Чжан Шао сами пожаловали к ней, она не смогла сдержать свою желчь. Грубо говоря, лишь необъяснимое чувство собственного превосходства подталкивало ее к подобным выходкам.
— Старшая сестра сгущает краски. Мы с женой — простые люди, и безмерно благодарны за великую милость небес, позволившую нам заботиться о батюшке и матушке. Маркиз и его супруга — люди великодушные и светлые, разве могли они проявить к нам неуважение?
Чжан Шао с холодным лицом сложил руки в почтительном жесте перед госпожой Чжан:
— Моей жене нездоровится. Прошу старшую сестру простить нас за нашу невежливость.
Сказав это, он повернулся к старой госпоже и Хуа Хэшэну, чтобы извиниться и откланяться, собираясь увести жену.
Чжан Шао производил на Хуа Хэшэна весьма приятное впечатление, поэтому тот не стал чинить препятствий, а напротив, приказал послать за лекарем, чтобы тот ждал их в усадьбе Чжан.
Госпожа Лу также велела принести мазь от ожогов, чтобы госпожа Чжан могла облегчить боль.
На взгляд госпожи Лу, пострадавшей госпоже Чжан и впрямь недоставало манер знатной дамы, но ведь эти самые манеры взращивались на золоте и серебре. Сама же хозяйка, госпожа Чжан, кичилась своим происхождением и смотрела на людей свысока лишь потому, что в детстве питалась и одевалась лучше прочих.
Если уж разбираться по существу, то и некоторые поступки самой госпожи Лу совершенно не подобали женщине из именитого рода.
Увидев, что супруги подошли к ней, чтобы попрощаться, Хуа Сивань поспешно и вежливо поддержала поклонившуюся ей госпожу Чжан и мягко произнесла:
— В ближайшие дни вам, госпожа, следует избегать острой и пряной пищи, иначе может остаться шрам.
— Благодарю княгиню за заботу, я запомню ваши слова, — почтительно ответила та.
Госпожа Чжан холодным взглядом смотрела на то, как вежливо семья Хуа провожала супругов. На душе у нее становилось все тяжелее: теперь в семье Хуа она казалась совершенно посторонней, все домочадцы просто изолировали ее.
Старая госпожа была недовольна тем, что госпожа Чжан испортила такой шумный и веселый праздничный банкет. Но поскольку вокруг были гости, она не могла дать волю гневу. Решив сделать вид, что ничего не заметила, она просто сосредоточила все внимание на театральной сцене.
Хуа Сивань и Янь Цзиньцю тоже не стали задерживаться. Посидев еще немного, они поднялись и откланялись.
Когда Хуа Сивань уходила, в ее руках оказался сверток, внутри которого лежал прекрасный плащ из лисьего меха.
Поглаживая мягкий и гладкий мех, Хуа Сивань обратилась к сидевшему рядом Янь Цзиньцю:
— Два года назад я просила матушку сшить мне лисий плащ, и она согласилась. Но потом император издал указ о нашем браке, и она с головой ушла в подготовку моего приданого. Так что пошив плаща пришлось отложить.
— Прошло два года, а матушка все еще помнила о своем обещании... — Хуа Сивань улыбнулась и, прижав к себе плащ, добавила: — Родители растили и воспитывали меня больше десяти лет. Боюсь, за всю свою жизнь я не смогу отплатить им за их доброту.
— Они так хорошо к тебе относятся, потому что безгранично любят, а вовсе не ради какой-то отдачи. Истинные чувства невозможно измерить, — произнес Янь Цзиньцю. Он взглянул на плащ в руках жены. Мех был удивительно чистого цвета — ни единого волоска иного оттенка. Швы казались настолько естественными, что их было совершенно не разглядеть. Сразу было понятно: тот, кто шил этот плащ, вложил в него всю душу.
— Ты прав, — улыбнулась Хуа Сивань, и ее глаза радостно сощурились. — Это я всё неправильно поняла.
Протянув руку, Янь Цзиньцю поправил волосы у ее виска и беззвучно рассмеялся.
Вернувшись в свои покои, госпожа Чжан в ярости разбила чайный сервиз. Глядя на опустевшую комнату и дрожащих от страха слуг за дверью, она в оцепенении опустилась на стул.
Неизвестно, сколько прошло времени, когда она услышала снаружи стук колотушки ночного дозорного. В комнате давно стемнело, а фонари, висевшие в коридоре, уже зажглись.
— Эй, зажгите свет!
Она встала и дотронулась до пересохшего горла. Внезапно она поняла, что из-за того, что она слишком долго просидела неподвижно и никого не впускала, в комнате не разожгли жаровню с углем, и ее руки и ноги замерзли до такой степени, что почти потеряли чувствительность.
Когда вошла служанка, чтобы зажечь свечи, госпожа Чжан не удержалась и спросила:
— Где господин?
— Господин остался ночевать в кабинете.
— А молодой господин?
— Молодой господин все еще читает. Сказал, что хочет спокойно подготовиться к весенним столичным экзаменам в следующем году.
Почувствовав легкое утешение, госпожа Чжан тут же допытывалась:
— А тот укрепляющий отвар, который я велела кухне варить для молодого господина каждый день, ему по вкусу?
Служанка, подрезавшая фитиль свечи, на мгновение замерла, а затем ответила:
— Ваша рабыня не знает.
На самом деле, все те отвары, что посылала госпожа, молодой господин велел унести нетронутыми.
Но служанка не могла этого сказать, да и госпожа явно не захотела бы такого слышать.
Лицо госпожи Чжан слегка изменилось. Тяжело вздохнув, она произнесла:
— Я поняла. Можешь идти.