В последнее время император Цилун пребывал в отвратительном расположении духа, поэтому проходящее раз в пять дней большое утреннее собрание превратилось в пустую формальность. Чиновники лишь устроили очередную перепалку по поводу посмертного присвоения наследному принцу императорского титула, и к моменту окончания аудиенции так ни к чему и не пришли.
Покинув дворец, Янь Цзиньцю собирался сразу же отправиться в княжескую усадьбу, но его и ещё нескольких членов императорского рода обступила фракция, выступавшая против посмертного возвышения наследного принца. Со всех сторон неслись разглагольствования о всевозможных правилах и заветах предков. Янь Цзиньцю слушал их с лёгкой улыбкой, и хотя его истинные мысли оставались загадкой, этот внимательный вид не вызывал у присутствующих никакой антипатии.
Остальные члены императорского рода чувствовали себя довольно скверно. Большинство из них были людьми праздными, не желающими лезть в государственные дела. А теперь эти чиновники вцепились в них мертвой хваткой: и уйти нельзя, и оставаться боязно — как бы не прогневать императора. Настоящее наказание без вины.
Их продержали у ворот дворца добрых полчаса, и когда все уже надеялись наконец-то вырваться, к ним с перекошенным от ужаса лицом подбежал вооруженный мечом стражник в черном облачении с серебряными узорами в виде облаков. Присутствующие недоуменно нахмурились: такую форму носила только личная охрана циньванов. В чьем же доме стряслась беда?
— Докладываю вашему высочеству, в усадьбе на ванфэй совершено покушение! Убийца мертв!
Дежурная улыбка мгновенно исчезла с лица Янь Цзиньцю.
— Что с ванфэй? — резко спросил он.
— Две служанки бросились её защищать, не жалея жизней, к тому же охрана подоспела вовремя. В данный момент жизни ванфэй ничто не угрожает. Евнух, который показывал убийце дорогу, и сам злоумышленник — оба мертвы.
— Немедленно в усадьбу!
Янь Цзиньцю было не до расшаркиваний с окружающими. Не успев даже попрощаться, он поспешно сел в экипаж и приказал кучеру гнать лошадей во весь опор.
Впрочем, никто не обиделся на его невежливость. В столице каждый знал, что князь Сянь души не чает в княгине Сяньской. Если с ней случится что-то непоправимое, даже страшно представить, какое горе постигнет князя.
Однако чтобы средь бела дня злоумышленник ворвался в княжескую усадьбу, да еще и с евнухом-проводником — это уж слишком дерзко. Если бы князь Сянь не задержался у дворцовых ворот на полчаса, возможно, покушение было бы совершено на него? Очевидно, что главной целью убийцы был именно князь Сянь, а вовсе не княгиня. Но князь Сянь всегда отличался мягким, миролюбивым нравом и никогда не лез на рожон. Кто же оказался настолько безжалостным, что решил его убить?
Все эти люди годами варились в котле чиновничьих интриг, поэтому всего за несколько мгновений они уже прокрутили в голове список возможных подозреваемых. В этом негласном рейтинге князь Шэн был первым лауреатом столичного экзамена, род Фан, из которого происходила императрица, занимал место второго лауреата, а нынешний император... оказался третьим.
После таких новостей чиновники мигом отстали от членов императорского рода. Случись что-нибудь в семьях этих знатных господ, вину могли бы свалить и на них.
Не прошло и получаса, как новость о покушении на княгиню Сяньскую облетела половину столицы. Услышав об этом, император Цилун в гневе разбил свой любимый чайный сервиз. Теперь он всерьез подозревал, что те, кто нанес удар по княжеской усадьбе Сянь, и те, кто отравил наследного принца, — одни и те же люди. Проблема заключалась лишь в отсутствии доказательств: даже имея подозреваемых, он не мог действовать открыто.
В такие моменты он испытывал особенную ненависть к покойному императору. Мало того, что тот постоянно его подозревал, так еще и даровал двум другим сыновьям железные грамоты с киноварными надписями! Разве это не равносильно заявлению на весь мир, что он сомневается в собственном преемнике и считает, что новый правитель может поднять руку на своих братьев?
Евнух Ма, глядя на усыпанный осколками фарфора пол, даже не шелохнулся, словно у императорского стола вообще никто не бушевал в гневе.
Тем временем Янь Цзиньцю во весь опор мчался в усадьбу. Едва переступив порог ворот, он, даже не взглянув на стоящую на коленях охрану, широким шагом направился к главному двору.
Оказавшись там, он увидел, что слуги снуют туда-сюда, но без суеты и паники. Откинув жемчужную завесу, князь вошел во внутренние покои. Хуа Сивань лежала на кровати, а выдающийся лекарь Великой Чжао, прославившийся искусством врачевания ран, щупал её пульс. Вещи в комнате были сдвинуты со своих мест, а в воздухе висел едва уловимый запах крови.
Взмахом руки освободив слуг от приветствий, Янь Цзиньцю в несколько шагов оказался у кровати. Глядя на бескровное лицо жены, он спросил:
— Лекарь, что с ванфэй?
— Князь, прошу, не волнуйтесь. Рана ванфэй глубока, но, к счастью, не задела главные меридианы. Однако сейчас стоят холода, поэтому заживать она будет медленно, — лекарь убрал руку с запястья больной и принялся выписывать рецепт, приговаривая на ходу: — В этот раз обошлось, но ситуация была критической. Пройди клинок хоть на волосок в сторону, боюсь, ванфэй истекла бы кровью еще до моего прибытия. Я выписал три рецепта: первый — для заживления раны, второй — для восполнения крови, третий — для наружного применения. Надеюсь, ваше высочество строго-настрого накажет слугам не допускать ни малейшей небрежности.
Цзышань, закусив нижнюю губу, тихо спросила:
— Простите за дерзость, но скажите, уважаемый лекарь, останется ли у ванфэй шрам на руке?
— Сделать так, чтобы не осталось ни малейшего следа, уже невозможно, — ответил лекарь, прекрасно понимая, насколько уродливыми благородные дамы считали любые шрамы. Но рана была слишком глубокой, да и время года стояло зимнее. — Во время заживления ей следует воздерживаться от острой пищи. А когда рана затянется, нужно промывать её коровьим молоком и делать массаж с жемчужной пудрой и омолаживающей мазью. Это должно хоть немного помочь.
— Благодарю вас, лекарь, — Цзышань с признательностью сделала реверанс.
Вспомнив о Хунъин и Бай Ся, которых младшие служанки уже отнесли по комнатам и к которым позвали лекарей, она мысленно вздохнула с облегчением. Как бы то ни было, главное, что с ними тремя не случилось ничего непоправимого.
После ухода лекаря Янь Цзиньцю просидел у кровати около получаса. Видя, что Хуа Сивань всё ещё без сознания, он спросил:
— Почему ванфэй до сих пор не пришла в себя?
— Отвечаю князю: рана ванфэй была слишком глубокой, поэтому для наложения швов лекарь использовал обезболивающий порошок. Он сказал, что ванфэй проспит как минимум две стражи, — осторожно ответила Цзышань.
Услышав это, Янь Цзиньцю больше не задавал вопросов. Не решаясь коснуться перебинтованной руки, он осторожно взял здоровую ладонь Хуа Сивань и, тихо посидев так еще какое-то время, наконец поднялся.
— Хорошенько заботьтесь о ванфэй.
— Провожаем князя.
Хотя князь не произнес больше ни слова, Цзышань чувствовала, что от него исходит леденящая аура гнева. Эта безмолвная ярость заставляла её держаться ещё более робко и осмотрительно.
Янь Цзиньцю сел в кабинете и, посмотрев на стоящего перед ним на коленях командира стражи, безэмоционально произнёс:
— Рассказывай. Что же произошло на самом деле?
Командир стражи в мельчайших подробностях изложил ход событий: с чего всё началось, как появилась ванфэй, как она отреагировала и чем всё в итоге завершилось.
— Ванфэй сказала, что только так можно безупречно всё скрыть, а ещё... ещё это поможет ослабить подозрения императора по отношению к вам.
Командир стражи и подумать не мог, что ванфэй и две её служанки способны зайти так далеко. Когда он вместе со своими людьми ворвался во внутренний двор, то, не знай он заранее, что в усадьбе нет никаких убийц, непременно бы поверил в реальность происходящего — настолько убедительной была картина.
Не только охранники усадьбы, но и слуги главного двора видели, как залитая кровью ванфэй сидела на полу. Обе служанки тоже были сплошь в ранах; несмотря на крайний ужас, они не забывали заслонять свою госпожу собой. Изначально изысканные и красивые покои оказались разгромлены, всюду царил хаос, что наглядно свидетельствовало о том, насколько опасной была ситуация.
Затем они очень быстро «поймали» за искусственной горой возле главного двора переодетого в мальчика-слугу убийцу и евнуха. Благодаря этому все обитатели усадьбы от мала до велика непоколебимо уверовали в то, что на ванфэй было совершено покушение.
То, что тому лазутчику удалось сбежать, грозило им большими неприятностями. Но после «покушения на ванфэй» они вышли из уязвимого положения. Ведь теперь княжеская усадьба Сянь предстала такой же жертвой, как и наследный принц, а не агрессором.
Янь Цзиньцю, сидя в кресле, долго молчал, а затем низким голосом сказал:
— Ступай. Пусть каждый получит по десять палок, после чего наведите в усадьбе идеальный порядок. А я останусь с ванфэй.
— Слушаюсь.
Командир стражи втайне перевёл дух. Какое счастье, что ванфэй действовала так решительно и смело, не допустив ничего, что могло бы навредить усадьбе. Иначе у него были бы крупные неприятности.
— Командир, всё обошлось? — осторожно спросили несколько стражников, стоявших на коленях у кабинета, когда увидели, что князь ушёл, а следом за ним вышел их начальник. — Князь что-нибудь сказал?
— Князь сейчас так переживает за здоровье ванфэй, что лишь приказал выдать каждому из нас по десять палок. Что он ещё мог сказать? — нахмурился командир. — Хватит болтать, пошли получать наказание.
У стражников отлегло от сердца. Десять ударов палками — не такое уж и суровое наказание. Учитывая, что в этот раз они упустили лазутчика, они заслуживали не то что десяти, а всех двадцати ударов.
— Ванфэй и обе её служанки — просто героини. Вот такие! — один из стражников поднял вверх большой палец. — Сразу видно, внучка из семьи потомственных военных. С такой решительностью мало кто сравнится.
Командир окинул его холодным взглядом, и тот поспешно захлопнул рот. До него дошло: какой бы отважной ни была ванфэй, она остаётся госпожой, и не простому стражнику о ней судачить.
Впрочем... ванфэй была до того хороша собой, что и словами не описать. Неудивительно, что князь так к ней относился.
Доведись ему жениться на такой красавице, он бы не то что от наложниц отказался, но и согласился бы прожить на десять лет меньше.
Янь Цзиньцю переворачивал страницу книги, бросал пару взглядов на кровать, затем переворачивал следующую страницу. И так по кругу.
На самом деле он не улавливал ни строчки из прочитанного. Он прекрасно понимал: то чувство паники, охватившее его у дворцовых ворот при известии о покушении на Хуа Сивань, было вовсе не притворством, а его истинными эмоциями.
Он считал Хуа Сивань немного острой на язычок, немного ленивой и по-своему очаровательной, но никак не ожидал, что в ней скрыта такая решительность.
Он знал: она пошла на это ради него, ради княжеской усадьбы.
Возможно, этой женщине недоставало кротости и книжной премудрости, она даже была несколько ленива и не любила заниматься делами. Но раз она оказалась способна пойти на такое ради него, чем ему ещё быть недовольным?
Пусть даже в её сердце нет для него места — это ничуть не умаляет того, что она для него совершила.
Находиться рядом с ней доставляло ему даже больше удовольствия, чем жестокие пытки пойманных лазутчиков. Он всегда прислушивался к собственным ощущениям, так что плохого в том, чтобы относиться к ней хорошо? И даже ещё лучше?
Он знал, что в столице одни называют его охотником за женской красотой, а другие — подкаблучником. Но какое это имеет значение?
По-настоящему сильный человек совершенно не заботится о том, что делают и говорят другие. Ему просто нужно понимать, чего хочет он сам.
Женщина, лежащая на этой кровати, принадлежит ему. И телом, и душой она может принадлежать только ему.
Наклонившись, он мягко поцеловал Хуа Сивань в уголок губ, и на его лице расцвела бесконечно нежная улыбка.
Её губы оказались куда слаще и пьяняще, чем кровь врагов.