Прождал целый год — до дня накануне годовщины.
Вручил бумаги на развод и лишь тогда выплеснул ненависть. Но почему?
Нет, Со Хи плакала не о том, почему он её ненавидит. Плакала, вспоминая год их брака.
Она совершенно не могла понять ни случившегося с ней, ни самого Гё Хёна.
Значит, не за один день передумал, а весь год считал её лгуньей и презирал? Когда она целовала его в щёку и шептала о любви, он гладил волосы и отвечал:
— Я тоже.
Разве не он был лжецом?
Со Хи плакала, её рвало, потом она снова плакала. Не ела ничего, а из желудка всё равно подступала кислота. Засыпала, с криком просыпалась от ужаса и снова проваливалась в сон сквозь слёзы — от яви, похожей на кошмар.
Какая часть времени, которое казалось наполненным любовью, была ложью?
Год супружества, часто бывший для него адом, теперь стал адом и для Со Хи.
Она думала, что больше не тоскует по этому мужчине. И дело действительно было не в тоске: её тошнило от жалости к собственной жизни, которую она добровольно выбрала ради человека, не любившего её и готового в любой момент уйти.
Смазливая глупая девчонка, пришедшая замуж с пустыми руками. Хитрая лисица, околдовавшая достойного старшего внука. Так к ней относились, а она жила, обращаясь к его бабушке «госпожа директор», к деду — «господин председатель». Думала, её лишь не признают женой внука, а оказалось — даже женой он сам её не считал.
Все слова и унижения, которые она считала возможным вынести ради любви к нему, разом зазвучали в ушах, наперебой язвя.
Даже после развода ей было настолько стыдно? Она столько старалась, не зная, что для Гё Хёна всё её терпение и стойкость — одно посмешище.
За что же он так ненавидел, что даже такого зрелища оказалось мало?
Всего год её жизни. Хотелось думать, что можно отряхнуться и пойти дальше, но не получалось.
Когда она не знала причины, казалось: стоит узнать — и сможет принять, понять. Теперь, примерно разобравшись, ощущала себя только ещё большей дурой.
Бросить тело, всю жизнь в любовь, даже не подозревая, что та безответна.
И даже узнав, что всё ложь, от его нежного поцелуя она вспоминала свою любовь.
Его улыбка выражала лишь удовлетворение грабителя. А у неё всё равно замирало сердце, когда изгибались губы и прищуривались глаза, и от этого становилось ещё горше.
Слова были насмешкой, но голос, велевший любить сильнее, звучал нежно, а глаза горели. Его дыхание было горячим, под прижатой к ней грудью билось сердце. Она понимала, что всё это лишь физиология, и всё равно путалась.
Теперь она уже не была на самом дне, но чувствовала себя именно так.
— Нуна, ты, говорят, на съёмки за границу ездила? В Англию?
Директору и менеджеру О она сказала не приходить, чтобы не заразиться простудой, но Со У и Со Ё явились без предупреждения, и не впустить их было нельзя. Наверное, тревожились: посреди скандала сестра совсем перестала выходить на связь. Принесли бабушкины закуски, перилловое масло, фрукты.
Она слышала, что, пока её не было, Бён Гу успокаивал родных: Со Хи, мол, уехала на зарубежные съёмки из-за шумихи, потому и недоступна.
— Хоть позвонили бы сначала.
Со Хи прикрывала лицо холодными ладонями, остужая опухшие глаза. Со Ё шагнул следом и ответил:
— Так ты сначала трубку бери, нуна, тогда и позвоним.
— Нуна, ты болеешь? — спросил он, опустив пакеты.
— Простыла, всё тело ломит.
Она прочистила охрипшее горло. Со У нахмурился, глядя на её растрёпанную склонённую голову.
— Говорят, ты залегла на дно, потому что тот ублюдок тебя избил.
— «Ты»?
Со Хи вскинула глаза и повернулась к нему.
— На избитую не похожа… А похудела ещё больше почему? Ты же больше не сидишь на диете.
Со У внимательно оглядел лицо, кисти рук и продолжил смотреть.
— Юн Со У, долго ты будешь обращаться к старшей сестре так, будто мы ровесники?
Он вздрогнул, но, видимо, ещё не остыл после прошлой ссоры и сам пошёл в наступление:
— А ты в последнее время ведёшь себя как старшая сестра? Звоним — не отвечаешь, из-за странных слухов всю семью дёргают. Я спрашиваю, почему ты так похудела?
Со Хи раскрыла глаза, потом лицо её стало обиженным, она закусила губу.
— Да… прости, что я плохая старшая сестра.
Нарочно зашевелила потрескавшимися губами и заговорила:
— Пусть слухи и нелепые, вам с Со Ё, конечно, тяжело, вы устали. Сестру в интернете кроют: спятила на кино, едва замуж вышла — и налево пошла. Конечно, и в твоих глазах я посмешище… Какое тут уважение к сестре? На звонки не отвечаю, пришлось сюда тащиться, проверять, правда ли меня избили и я скрываюсь. Сама понимаю: после всего этого требовать, чтобы ко мне относились как к старшей, не тыкали, — смешно…
— Нуна, я не это имел в виду.
Со У растерялся от её подавленного вида и выступивших слёз, смягчился и подошёл.
— Хён, она понарошку плачет, — поспешил предупредить Со Ё, но Со Хи уже схватила брата за ухо.
— Ай! А-а-а, нуна, нуна!
— Раз я плохо справляюсь и ты можешь мне тыкать, будешь сам старшим братом? А?
Она крепко держала ухо, заставив его согнуться до её роста.
— Я на четырёх подработках репетитором пахала, чтобы тебе одежду покупать и на ттокпокки [1] деньги давать. А? Давай, будь старшим! Будь!
[1] Ттокпокки — рисовые клёцки, обычно приготовленные в остром соусе.
— Бо-ольно!
— Ты на три минуты раньше родился, а Ё у тебя каждый раз должен говорить «хён»! А? Раз я плохая сестра, значит, можно тыкать? А ты сам много для него сделал? Я вас кормила, укладывала летом в прохладном доме, зимой в тёплом, карманные деньги исправно присылала, и что? Плохая сестра? Знаешь, сколько денег уходило каждый раз, когда ты то в баскетбольную секцию, то в волейбольную записывался? А ты что хорошего сделал для Ё? Только ругаешь, что он твою одежду носит. Это и значит быть старшим? А?
— Я виноват, виноват!
— Правильно, хён виноват. Сейчас нуне тяжелее всех, зачем задеваешь?
Со Ё кивнул, присоединившись к победителю. Он уже ушёл на кухню, а теперь выглянул.
— Нуна, можно это с рисом смешать? Мы не ели. Хотели вместе.
— Что там?
— Бабушкины овощи и салат. И семь яиц пожарить, добавить можно? Я яйца тоже принёс, подумал, у тебя дома нет.
— Добавляй.
— Ура-а.
Со Ё скрылся на кухне. Со Хи, тяжело дыша, отпустила ухо Со У.
— Ещё раз фамильярничать будешь — все волосы тебе повыдёргиваю.
— Ну, нуна, ты же…
— Что?
— Нет-нет! Я говорю, волновался за тебя.
— Волнуешься — волнуйся. Не срывай злость на человеке, которому тяжело: мол, из-за тебя мне тоже тяжело было переживать. У тебя ведь и девушки нет? А у Со Ё есть?
Красивый, способный, даже поклонницы есть, пусть немного. Но с такой манерой разговаривать никакая девушка рядом надолго не останется.
— У меня тоже были девушки. Несколько раз. Это сейчас нет.
— Сами признавались, начинали встречаться и быстро тебя бросали? Всё ясно.
— Ого, нуна, ты ясновидящая! Точно! Каждый раз так.
За брата ответил Со Ё, держа ложку, испачканную маслом. Со У стоял насупившись и держался за больное ухо.
— То, что ты переживал, не даёт права злиться. Если человек тебе дорог, тем более сначала подумай о его чувствах. Портить другим жизнь только потому, что самому неприятно, — тоже некрасиво.
— Ладно…
Со У притих и отступил. Со Ё вышел из кухни с большой миской и тремя ложками.
— Нуна, ты крутая. Но тему не переводи: почему на самом деле не отвечала? Директор сказал, съёмки за границей, но это враньё, да? Сразу видно, когда он врёт. Сейчас и из-за границы все на связи. Хён, иди помоги перемешать.
— …
Со Ё протянул ложку и сестре, вопросительно склонив голову. Она взяла её и посмотрела в миску.
— Принеси ещё кочхуджан [2].
[2] Кочхуджан — корейская острая паста из красного перца и ферментированных соевых бобов.
— Угу.
Ответил Со Ё, а пошёл Со У.
— Просто всё не ладилось, было тяжело, вот и забилась куда-то. Обязательно слушать историю о том, как одиноко и жалко сестра встретила праздники?
— Да просто врать незачем. Когда человек врёт, начинаешь ещё больше всякого придумывать. Сказал бы: хочет побыть одна, поэтому не отвечает. А он путается: то за границу уехала, то вроде телефон потеряла.
— Директор Чо совсем врать не умеет. Чуть прижмёшь — ой-ой, мне звонят, срочное дело… и отключается! — болтал Со Ё, щедро поливая рис принесённым перилловым маслом.
— А странные слухи всё идут. Вот мы и подумали: вдруг тебя избили? Или пыталась покончить с собой и теперь в больнице? Хён грубо сказал, вот и получил, но он правда очень за тебя волновался.
— …
Со Хи сидела перед большой миской, в которой Со Ё ловко перемешивал рис, и на миг пошевелила губами.
Она бодро придумывала отговорки, но теперь, лицом к лицу с родными, совершенно не знала, как всё объяснить. Слова не шли.