Поскольку в последнее время в столице то и дело происходили происшествия, отъезд неприметной младшей княгини из княжеской усадьбы Шэн в загородное имение на лечение совершенно не привлек внимания окружающих.
Шпионы, подосланные императором в княжескую усадьбу Шэн, тоже ничего не выведали. Им было известно лишь то, что в тот день приходил лекарь, чтобы проверить пульс этой младшей княгини, а уже вечером младшую княгиню Сюй спешно увезли в поместье. Официальной причиной назвали слабое здоровье княгини Шэнской: тяжелобольной наложнице не подобало оставаться в усадьбе, дабы не заразить главную супругу.
Многие сочли это происками княгини Шэнской против наложницы, однако Хуа Сивань, услышав об этом, заподозрила неладное.
Госпожа Хоу была женщиной весьма неглупой и издавна славилась своей добродетелью. Задумай она избавиться от наложницы, разве стала бы действовать столь топорно?
С её характером в подобной ситуации она бы лишь велела лекарю тщательно заботиться о младшей княгине Сюй, а не выставила бы ту прямиком в загородное имение.
Раз это не затея госпожи Хоу, значит, решение мог принять только сам князь Шэн, а его супруга просто стала козлом отпущения.
Но что же такое должно было стрястись, чтобы Янь Бои посреди ночи отослал свою женщину прочь?
Поразмыслив, Хуа Сивань поделилась своими сомнениями с Янь Цзиньцю:
— Госпожа Хоу ни за что не поступила бы так.
— А в чем, по-твоему, кроется наиболее вероятная причина?
Янь Цзиньцю протянул ей наколотый на серебряную шпажку кусочек фрукта. Он сидел рядом с Хуа Сивань, скрестив ноги, и неторопливо перелистывал страницы книги.
Да, именно так: они вдвоем уютно устроились на мягкой кушетке, укрыв ноги пушистым пледом. Перед ними стоял небольшой деревянный столик с вазой фруктов. Жизнь была просто сказочно хороша.
Хуа Сивань поленилась тянуться за угощением, поэтому просто подалась вперед и откусила фрукт прямо с рук мужа, после чего нахмурилась:
— Неужели эта младшая княгиня Сюй совершила нечто непозволительное?
— Если бы ей и впрямь хватило на такое дерзости, то Янь Бои не стал бы ссылать её в загородное имение, а сразу бы лишил жизни.
Видя, что супруга не желает брать шпажку, Янь Цзиньцю оставалось лишь держать её самому, пока Хуа Сивань не доест, а затем наколоть кусочек себе и с хрустом отправить в рот.
Стоявший в углу Му Тун то и дело мысленно вздыхал. И когда только князь успел так измениться?
Прежний Янь Цзиньцю, даже находясь вдали от чужих глаз, оставался мужчиной крайне утонченным и требовательным к манерам, но сейчас…
«С кем поведешься, от того и наберешься», — как говорят в народе. И ведь не врут!
Му Тун потер лицо и постарался еще глубже вжаться в угол. Ему казалось, что в подобной обстановке любой посторонний будет совершенно лишним.
— Тогда в чем же дело?
Хуа Сивань подозревала, что в княжеской усадьбе Шэн наверняка есть соглядатаи Янь Цзиньцю, однако ей не хотелось лезть в чужие дела. Иногда достаточно знать лишь результат.
— А тебе не приходило в голову, что эта младшая княгиня может быть в положении?
— Беременность — это ведь радость… — начала было Хуа Сивань, но тут же осеклась. В обычное время для младшей княгини понести дитя и правда было бы величайшим благом. Вот только в нынешней ситуации ребенок оказался бы весьма некстати.
От этих мыслей к горлу подкатила тошнота. Девушка больше не могла читать и, нахмурившись, произнесла:
— Даже свирепый тигр не ест своих тигрят. Если он не хотел, чтобы этот ребенок как-то ему навредил, мог бы просто отослать её куда угодно. Неужели он позволит дитяти умереть еще в утробе?
— С его амбициями он не потерпит ни малейшей случайности. Его устроит только один исход: если этой беременности не будет вовсе, — Янь Бои считал Янь Цзиньцю своим соперником, а тот, разумеется, тоже кое-что о нём знал и прекрасно понимал, что за характер у князя Шэна. — Когда он взойдет на престол, от женщин отбоя не будет, да и детей родится в достатке.
Хуа Сивань слегка вскинула брови. Ей совсем не хотелось продолжать этот разговор. Что же касается Янь Бои, то он вызывал у неё лишь крайнее отвращение. Девушка зевнула:
— Завтра состоятся похороны супруга принцессы Дуаньхэ. Всё необходимое для поминального алтаря уже готово. Я велела слугам подготовить два варианта: один побогаче, а второй — строго по правилам, подобающим рангу супруга принцессы. Какой из них завтра будет уместнее выставить?
— Внезапная и необъяснимая кончина супруга принцессы Дуаньхэ — дурное предзнаменование. Год только начался, Праздник фонарей еще не наступил, поэтому излишняя пышность ни к чему. Ставьте всё по правилам, — весьма тактично ответил Янь Цзиньцю. Впрочем, Хуа Сивань прекрасно понимала, что это дело не обошлось без вмешательства императорской семьи. Им не следовало идти наперекор государю. Поступить по правилам значило и не показаться бессердечными, и не навлечь на себя монарший гнев.
На следующий день, во время похорон супруга принцессы Дуаньхэ, церемония, как и ожидалось, прошла строго по его рангу. Она не выглядела убогой, но и особых почестей никто не оказывал. Поминальные алтари, выставленные по пути процессии различными семьями, по большей части были весьма скромными. Некоторые и вовсе казались настолько жалкими, что сразу становилось ясно: люди сделали это исключительно для галочки.
Малолетний сын принцессы Дуаньхэ, неся поминальную табличку, шагал впереди процессии с покрасневшими глазами. Взгляд мальчика скользил по выставленным наспех алтарям, и его глаза краснели ещё сильнее, но он крепко сжимал зубы, не позволяя слезам пролиться.
— Княжеская усадьба Сянь приносит жертвы духу усопшего!
Услышав это, юный наследник остановился. Его взор упал на алтарь княжеской усадьбы Сянь, который, в отличие от остальных, явно соответствовал статусу супруга принцессы. За алтарем стояли на коленях облаченные в траурные одежды плакальщики, утирая слезы и провожая гроб. Мальчик низко поклонился в знак благодарности и лишь затем продолжил путь.
Позади раздавались горестные завывания плакальщиков. Ребёнок растерянно смотрел вперед. Его любящий отец покинул этот мир, и теперь в огромной усадьбе принцессы ему было зябко и одиноко. Кто же теперь посадит его на колени, чтобы вместе читать и писать? Кто будет наставлять его на истинный путь?
Ритуальные деньги кружились в воздухе, словно снег. И тут крошечный мальчик, сжимая в руках поминальную табличку, наконец-то расплакался под причитания провожатых.
Похороны супруга принцессы Дуаньхэ прошли в большой спешке. Гроб простоял в доме всего три дня, после чего тело предали земле. В столице люди всегда пресмыкались перед сильными и топтали слабых, поэтому и с поминальными алтарями многие отделались лишь видимостью. Жаль только, они забыли, что у покойного остался сын. И этот мальчик, скорее всего, крепко запомнит всё, что сегодня увидел.
Причину смерти супруга принцессы Дуаньхэ коронеры уже установили. Официально было объявлено, что у него произошел прилив крови к голове — внезапный приступ, чистая случайность. Так что ломать голову здесь было не над чем, а любые лишние разговоры могли бы только прогневать императора.
Дело замяли. Принцесса Дуаньхэ лишилась супруга, а до этого потеряла брата. В последнее время она почти не выходила из усадьбы, а если и выбиралась, то лишь во дворец, чтобы составить компанию императрице. В других местах она не появлялась.
Из-за того, что один за другим скончались несколько человек, Праздник фонарей весной двадцать девятого года эпохи Цилун выдался на редкость унылым. Обычно шумные гулянья казались пустынными — многих аристократов и отпрысков знатных родов не было видно. Однако на жизнь простых людей это никак не повлияло. Вдоль улиц вовсю торговали фонарями и всевозможными лакомствами, стоял невообразимый гвалт. То и дело пробегали детишки с фонариками в виде зверюшек, добавляя празднику веселья.
Аристократические семьи хоть и развесили в этот день красивые фонари, но всё же вели себя куда скромнее обычного, не желая раздражать императора с императрицей, скорбящих по сыну.
К счастью, правитель и его супруга, несмотря на тяжесть на сердце, не забыли пожаловать фонари знатным родам, тем самым сохранив хотя бы видимость единения государя со своими подданными.
Княжеская усадьба Сянь также получила два пожалованных дворцовых фонаря. Их плафоны были сделаны из первосортного шелка с изображением распускающихся цветов, символизирующих богатство и удачу. И хотя они были безупречно изысканными, им недоставало некой изюминки.
Хуа Сивань удостоила их лишь одним взглядом и велела убрать. Хотя пожалованные свыше вещи нельзя было портить, бережно их спрятать никто не запрещал.
Но подарки пришли не только от императорской четы. Вдовствующая императрица тоже решила поучаствовать в празднике, прислав фонарь в виде лотоса с мальчиком, держащим рыбу. [Прим. пер.: Такой мотив — традиционное благопожелание потомства и достатка: рыба (юй) созвучна слову «избыток», а мальчик намекает на рождение наследника.] Фонарь был изготовлен на редкость искусно и нес в себе благой смысл, вот только Хуа Сивань совсем не хотелось задумываться о его скрытом подтексте.
Ей оставалось еще несколько месяцев до семнадцатилетия, и она не собиралась так рано гробить своё здоровье. Вынашивать и рожать детей в подходящем для этого возрасте — значит нести ответственность и за себя, и за ребенка.
К счастью, Янь Цзиньцю не настаивал на скором появлении наследников. В противном случае ей пришлось бы изрядно поломать голову, чтобы добиться своего.
— Почему ты смотришь на фонарь и витаешь в облаках?
Янь Цзиньцю вошел в комнату и, заметив, что взор Хуа Сивань прикован к фонарю с мальчиком и рыбой, решил, что она задумалась о потомстве:
— Захотела ребенка?
Хуа Сивань подняла на него глаза. Не слишком ли грандиозное недопонимание?
— Пока не думай об этом, — произнёс Янь Цзиньцю. Поскольку он искренне желал провести с Хуа Сивань всю жизнь, ему было жаль обрекать её на подобные муки в столь юном возрасте. — Ты еще мала. Мы можем подождать, пока тебе не исполнится восемнадцать, а потом уже обсудить это. Будь спокойна, в княжеской усадьбе Сянь будут только наши дети и ничьи больше.
Янь Цзиньцю что, сейчас пообещал, что ни одна другая женщина не родит ему детей?
Решив, что она неправильно его поняла, Янь Цзиньцю сел рядом, привлек её к себе и объяснил:
— Не то чтобы я не хотел детей. Просто я боюсь, что ранняя беременность подорвет твое здоровье. В детстве ты простудилась, так что давай первые пару лет займемся твоим лечением. Только тогда я смогу быть спокоен. Понимаешь?
Хуа Сивань кивнула:
— Я понимаю.
Она не была неблагодарной. То, что Янь Цзиньцю согласился пойти на подобное ради неё, действительно дорогого стоило. Ведь учитывая его амбиции, лишний сын стал бы весомым преимуществом в борьбе за трон. Но он предпочел пожертвовать этим козырем, позволив ей набираться сил целых два года, прежде чем начинать готовиться к материнству.
На самом деле, в нынешние времена для мужчины решиться на такое — уже немалый подвиг. Даже в ту эпоху, где она жила в прошлой жизни, хватало мужей, которые изводили своих жен ради рождения мальчика. Что уж говорить о нынешних временах, где продолжение рода ставилось превыше всего, — а Янь Цзиньцю тем не менее сделал подобный выбор.
— Цзиньцю, спасибо тебе, — Хуа Сивань облегченно улыбнулась. Обвив руками его шею, она весело добавила: — Я согласна с твоим решением, но на самом-то деле моё здоровье не так уж и плохо.
Тогда, простудившись после того, как она упала в пруд, спасая Хуа Чуюй, её здоровье и впрямь пошатнулось. Чтобы девочка окрепла, родители каждую весну отправляли её в усадьбу генерала обучаться боевым искусствам для укрепления тела. Поэтому за эти годы она не только избавилась от всех хворей, но и приобрела отменную физическую форму.
Янь Цзиньцю вспомнил декоративный камень, который Хуа Сивань когда-то перебила пополам одним ударом ноги, и, сухо кашлянув, произнёс:
— Я знаю, но роды для женщины — это словно одной ногой стоять во вратах жизни, а другой — на пороге царства мертвых. Мне… неспокойно.
Хуа Сивань почувствовала легкий трепет в груди. Она прижалась щекой к груди Янь Цзиньцю и промолчала.
Они тихо обнимались в полной тишине комнаты, и это мгновение казалось бесконечно прекрасным.
Му Тун вышел из покоев и, обернувшись, притворил за собой дверь. Его душа была полна потрясения: князь готов зайти ради княгини так далеко! Евнуху, который слишком хорошо знал беспощадность своего господина, было просто невозможно в это поверить.
Князь наедине с собой и князь рядом с княгиней казались двумя разными людьми: первый был жесток и коварен, второй — нежен, как вода. Но, как ни странно, две эти противоположности сливались в какую-то пугающе гармоничную картину.