Когда мы вошли в парикмахерскую, женщина средних лет за стойкой, увидев председателя Кан Мо А, расплылась в улыбке, так что глаза превратились в щелочки: «Пришли?». А потом, скользнув взглядом по нашей компании, указала на меня: «Это она?».

— Ага, это она, — бросила Кан Мо А и, пройдя мимо входа к ряду зеркал, жестом подозвала меня.

Подавив невольно возникшую настороженность, я сняла сумку и села в указанное ею кресло.

Женщина с приветливой улыбкой явно была матерью председателя Кан Мо А. Внешне они совсем не были похожи, но, видимо, это было так... Она подошла ко мне со спины и сказала, что уже обо всем слышала, так что велела расслабиться и не нервничать.

Я нервничала, но всё же невозмутимо кивнула.

Обо всем слышала? Когда, как и о чем именно? Было любопытно, но я промолчала.

В салоне было немноголюдно — то ли из-за того, что рабочий день подходил к концу. Мастера занимались своими делами, а Ким Хе Сын и Ян Чжон Хи, пришедшие с нами, сидели на диване поодаль, уткнувшись в телефоны.

— Как будем стричь? — спросила мать Кан Мо А, накинув на меня пеньюар и надевая черные латексные перчатки.

— Просто подровняйте кончики, чтобы было аккуратно, — ответила я, сняв очки и слегка опустив глаза.

— По-моему, тебе пойдет рваная челка, — вмешалась стоявшая в стороне Кан Мо А, глядя на мое отражение в зеркале.

Я замешкалась, не зная, что такое «рваная челка».

— Я про челку. Если коротко обрезать над бровями, тебе будет гораздо лучше, — пояснила Кан Мо А, заметив мое выражение лица, и, подойдя, протянула руку: — Очки.

Потребовала она так, словно это само собой разумеющееся. Я осторожно положила очки на ее широкую, совсем не женскую ладонь.

— Согласна, если сделать короткую челку, будет очень красиво. Тем более форма головы у тебя такая маленькая, аккуратная... И короткая стрижка пошла бы... Что скажешь?

Какая разница, что я скажу... Мне такие стрижки вряд ли подойдут, да и пришла сюда не для того, чтобы наводить красоту, поэтому я слегка покачала головой.

Но Кан Мо А, словно не собираясь считаться с моим мнением, отрезала:

— Говорю же, коротко тебе точно пойдет.

Мать Кан Мо А укоризненно посмотрела на дочь:

— Ты чего это... Ты сюда сама стричься пришла? Что ты на нее давишь с таким серьезным видом?

— Да потому что смотреть тошно. Ты же тоже так иногда с клиентами делаешь.

— Это совсем другое! Девочка ведь не просит чего-то невозможного.

— Мне просто... — попыталась я снова сказать, что нужно лишь подровнять кончики, как Кан Мо А, приложив мои очки к своим глазам, вздохнула:

— Так и знала. — А затем, глядя на мое отражение в зеркале, спросила: — Это же нулевки?

Хоть я и не была ни в чем виновата, но почему-то съежилась и еле заметно кивнула:

— Да.

— Носишь, чтобы глаза прятать?

От такого внезапного, прямолинейного вопроса я растерялась и не сразу нашлась что ответить.

«Какое вам дело?» — мне бы дерзко огрызнуться, как я обычно делаю, но я не смогла. И оттого, что я сама себя не узнавала, растерялась еще больше.

Может, с этим человеком мы тоже несовместимы, но по другой причине, нежели с Юн Ю Соном? Возникла такая мысль.

Да и с чего вдруг она так ко мне прицепилась? На собраниях клуба она обычно не обращала на меня внимания, а тут такое...

— И так всё ясно. В школе небось задразнили? Вот и комплексы. Но знаешь, тебе пора понять одну вещь. Глаза у тебя просто охрененные. А ты их прячешь за очками и длинной челкой, дурью маешься... Это же только хуже делает.

— Мо А, если продолжишь в том же духе, иди посиди вон там. И вообще, ты можешь хоть иногда говорить как девушка? Сколько раз повторяю — как об стенку горох. Только мать позоришь, — с упреком заворчала женщина, подталкивая Кан Мо А в спину. Кан Мо А, отступая, до последнего не сводила с меня взгляда через зеркало:

— Понятное дело, поступишь как знаешь, но хоть раз послушай меня, хуже не будет.

Я сидела, крепко сцепив руки в замок, словно цеплялась за спасательный трос, и напряженно уперлась ногами в пол. Сердце почему-то бешено колотилось.

То ли от внезапной бестактности Кан Мо А... то ли от неожиданной похвалы моим глазам... А может, от некстати всплывших воспоминаний...

Вернувшись на место, женщина виновато улыбнулась мне:

— Старшая вроде, а болтает что в голову взбредет, да?

А затем добавила:

— Вся в меня, вкус у нее безупречный. Это она оттого, что ты ей нравишься. Уж не держи на нее зла.

— Так что с челкой? Просто подровняем? — спросила она, взяв в руки расческу.

Я сидела молча, опустив голову.

— Испугалась, наверное. Не расстраивайся. Она у меня с детства такая боевая. За словом в карман не лезет. Вся в отца... Но она это не со зла. С месяц назад... да, около того, помню, она рассказывала, что в клубе появилась новенькая, ну очень красивая девочка. Видимо, про тебя говорила. Всё ждала момента, и вот сегодня, похоже, специально тебя сюда притащила... В общем, просто подровняю кончики.

Мягко, словно успокаивая меня, женщина начала расчесывать мне волосы и спросила:

— У тебя свой цвет такой каштановый? И волосы такие густые. Как же я завидую.

Она собрала мои волосы в одну руку, а затем отпустила.

Я наконец подняла голову и, посмотрев на женщину через зеркало, сказала:

— До бровей...

— А?

— Отрежьте челку по линию бровей. Только не слишком коротко.

Лицо женщины просияло.

Сначала она отрезала челку, а затем аккуратно подровняла кончики волос, небрежно отросших ниже плеч, как сорняки.

На всё про всё ушло минут десять. За это короткое время женщина успела рассказать, как Кан Мо А в детстве то и дело дралась с мальчишками, и как она теперь ужасно завидует моей аккуратной, круглой форме головы, потому что у нее самой затылок плоский.

— Это я виновата, вечно была занята... — с горькой усмешкой корила себя женщина. — Когда Мо А была совсем малышкой, я так много работала, что почти не брала ее на руки. Лежала она целыми днями, а я даже головку ей не перекладывала, чтобы затылок не сплющился. Вот поэтому у нее голова и плоская. А тебя мама, видать, лелеяла. По форме головы всё видно. И по рукам-ногам тоже. Под одеждой не разглядеть, но я уверена, они у тебя ровные и красивые.

Казалось, за один раз я выслушала столько комплиментов, сколько не слышала за всю жизнь. Без очков я смотрела на себя в зеркало невооруженным глазом под ярким светом ламп парикмахерской.

Я красивая? Разве я красивая? Десятки таких вопросов проносились в голове и тут же безжалостно зачеркивались черными чернилами.

У меня не красивое лицо, а пугающее. Лицо призрака, а не человека. И говорили мне это, постоянно напоминая, не чужие люди, а родные, так что, наверное, это правда.

«В школе небось задразнили? Вот и комплексы».

Кан Мо А была права: в детстве меня часто дразнили из-за необычного цвета глаз. Это правда. Но первой, кто возненавидел... нет, ужаснулся моим глазам, была мама.

«Не смотри на меня так своими призрачными глазами», — часто говорила она.

С искаженным лицом, полным одновременно омерзения и страха, словно у нее мурашки по коже бежали...

Бабушка тоже часто так говорила, глядя на меня.

Мол, вылитая мать — такое же жуткое лицо...

Каждый раз, слыша эти слова от бабушки, мама холодно опускала глаза и плотно сжимала губы, словно терпела невыносимое оскорбление. Упрямо и мелочно кривились мамины красные губы.

И эта мама меня лелеяла?.. Часто брала на руки, носила на спине, перекладывала головку, чтобы затылок не сплющился...

Может быть. Может, в младенчестве, которое я даже не помню, меня так и любили.

Но это было слишком давно. Тем более в тех воспоминаниях, которых у меня нет...

После стрижки женщина слегка завила мне волосы щипцами. Любезно показав, как это делать, она то и дело повторяла: «Тебе так идет» и «Какая красавица».

Было неловко. И смущало.

Даже если воспринимать это как извинение за грубость Кан Мо А.

Когда все процедуры закончились, я робко подошла к дивану, где собралась наша компания.

Трое, уткнувшихся в телефоны, почти одновременно подняли головы.

Председатель Кан Мо А с недовольным видом цокнула языком.

— Я же говорила, надо было короче... — протянула она, а потом и вовсе выдала нелепую просьбу покрутиться.

Ким Хе Сын и Ян Чжон Хи, округлив глаза, принялись наперебой расхваливать, как мне идет короткая челка и что так гораздо лучше.