Когда мы подошли к кассе, чтобы расплатиться, женщина покачала головой:

— В первый раз денег не беру. С теми, кого приводит Мо А, всегда так. Вот придешь в следующий раз — тогда и расплатишься.

Она снова приветливо, так что глаза превратились в щелочки, улыбнулась и попросила обязательно приходить еще.

Я немного помялась, но решила, что настаивать на оплате в такой ситуации будет невежливо, поэтому, неловко попрощавшись, вышла из парикмахерской.

Мы вместе с остальными направились в сторону бара. Председатель Кан Мо А поравнялась со мной и сказала:

— Если в будущем захочешь постричься, приходи в наш салон. Я в общих чертах объяснила маме твою ситуацию. Только нужно будет заранее записаться. Скажешь, что ты моя младшая подруга, и попросишь записать к ней лично — она всё сделает в лучшем виде.

Она протянула мне черную визитку с двумя номерами телефонов. Я с минуту смотрела на нее, а затем молча взяла и сунула в карман брюк.

Хотелось спросить:

Мы знакомы? С чего вдруг вы ведете себя так, будто мы подруги?

Язык чесался, но слова так и не сорвались с губ.

— Ты же не злишься, что я рассказала о тебе без спроса? — вдруг спросила Кан Мо А, словно прочитав мои мысли.

Я не злилась. Просто чувствовала себя странно.

Да и дело было не в том, что она рассказала обо мне, а в ее внезапном и необъяснимом поведении.

— Дело не в том, что я злюсь... — с легкой неловкостью, на полтона тише ответила я. — Просто подумала, что было бы лучше, если б вы предупредили...

Но не успела я договорить, как Кан Мо А перебила:

— Подумаешь. В итоге-то мы квиты. Ты же наверняка выслушала про меня от мамы.

Я замолчала, подумав: «Разве это одно и то же?..».

— Мама не рассказывала? О моем детстве. О моем затылке. Спорим, рассказывала. Говорит, каждый раз, как видит клиента с красивой формой головы, вспоминает об этом. И я ничего не могу с этим поделать. То ли это профессиональная деформация, то ли она просто болтушка, но она знает про своих постоянных клиентов всё: сколько им лет, в каком университете учатся, какая специальность, сколько у кого макушек, какие были прозвища в детстве, какой тип кожи и даже цветотип. Мои личные данные для нее — вообще общественное достояние. Реально, общественное достояние.

Как только она закончила ворчать, шедшая чуть впереди Ким Хе Сын обернулась и сказала:

— Наверное, она просто очень гордится вами, онни. Мой папа тоже постоянно так делает.

Слова Ким Хе Сын невольно напомнили мне о тете Ги Ин Хва.

Наверняка завсегдатаи ее ресторана тоже знают о нем очень много. Ведь тетя, гордясь им, без умолку рассказывает о нем всем подряд.

Сколько ему лет, в каком университете учится, на какой специальности, какие награды получал в школе, чего добился и какой он добрый и прилежный...

Я как раз думала о том, что, возможно, в этом и заключается родительская любовь, когда Кан Мо А протянула мне мои очки, а потом резко отдернула руку и сказала:

— Очки верну, когда будем расходиться. — И сунула их к себе в сумку.

Я посмотрела на нее с недоумением.

Было странно и то, что я вообще забыла об их существовании, видимо, оставив половину мыслей в парикмахерской, но то, что она не собиралась возвращать их до конца вечера... «С какой стати?» — подумала я.

Ее мотивы снова показались мне подозрительными. Я, конечно, в какой-то мере понимала, что таков ее характер, как и говорила ее мать. Но вопрос «почему именно со мной и почему без предупреждения?» так и оставался без ответа.

Кан Мо А опустила глаза и посмотрела на меня. Я тут же отвела свой недоуменный и полный подозрений взгляд.

— Если будешь постоянно вот так отводить глаза, тебя будут считать чудилой, — сказала она.

Давненько я не слышала в свой адрес слово «чудила», и оно резануло слух.

— Я не чудила, — привычно дерзко и резковато огрызнулась я.

Тогда Кан Мо А, немного смягчив тон, продолжила:

— Послушай... Оставим в стороне то, что тебя дразнили в детстве, но ведь и сейчас тебе наверняка говорят, что у тебя свирепый или злой взгляд? То есть, дело даже не в цвете глаз, к тебе придираются именно из-за того, как ты смотришь.

Она была права, но я промолчала.

Мне не хотелось спрашивать, откуда она всё это знает.

С тех пор как я поступила в университет, мне редко говорили подобное в лицо, но я прекрасно догадывалась, что обо мне болтают за спиной.

Кан Мо А наверняка тоже что-то слышала. А может, это просто ее собственные наблюдения...

Но вскоре я передумала: нет, вряд ли это ее собственные мысли.

«Но знаешь, тебе пора понять одну вещь. Глаза у тебя просто охрененные».

Ведь именно это она недавно сказала мне в парикмахерской. Хоть и грубо, но в ее словах чувствовалась странная искренность, они совсем не казались фальшивыми.

Лицо предательски запылало.

Меня это разозлило и заставило почувствовать стыд, и я зашагала быстрее. Краем глаза я заметила, как Кан Мо А искоса наблюдает за мной.

— У тебя есть странная привычка: ты смотришь на людей сквозь очки, даже когда у тебя отличное зрение. Как те, кто носит очки с диоптриями — поверх оправы. Ты делаешь точно так же.

«Смешно. Когда это я так делала...» — бунтарски подумала я, шагая всё быстрее, а потом сникла, вспоминая прошлое, и решила, что, возможно, действительно так делала, сама того не замечая.

— Другие делают это специально, строя глазки, а проблема в том, что ты это делаешь неосознанно. Кажется, будто ты сверлишь взглядом. Или хочешь докопаться. Ты ведь этого не знала, да?

Я молчала, глядя под ноги, и Кан Мо А негромко вздохнула:

— Так и знала.

— В общем, я тебя не заставляю, но попробуй пару дней походить без очков. И постарайся избавиться от привычки напрягать глаза, когда смотришь на людей.

«Говорите, что не заставляете, а сами...» — снова упрямо подумала я, но вслух ничего не сказала.

Пришлось признать, что по-своему она дала мне хороший совет.

Когда Кан Мо А замолчала, до меня наконец донесся шум пятничной улицы.

Ян Чжон Хи и Ким Хе Сын, шедшие в нескольких шагах впереди, наверняка слышали всё, но никак не отреагировали, продолжая о чем-то тихо переговариваться.

Вскоре я заговорила первая:

— Но откуда вы всё это знаете, сонбэ? Вы за мной шпионили?

Кан Мо А ничуть не смутилась и тут же ответила:

— Ага.

— Зачем?

— Потому что ты в моем вкусе.

Почувствовав, как по спине побежали мурашки, я слегка испуганно переспросила:

— Я?

— Ага. И форма головы, и рост, ну и... черты лица, и вообще всё остальное... Знаешь, бывает такое: если есть следующая жизнь, хочу родиться именно такой. И кстати, зови меня не «сонбэ», а «онни». Тут все меня так называют.

В баре мне снова пришлось пережить бурю эмоций. Суета улеглась только после того, как Чон Сон И и две другие старшекурсницы со всех сторон осыпали меня комплиментами, начиная с «тебе идет» и «красавица», заканчивая «чудесно выглядишь» и даже «прелесть».

Столик, за которым уже допивали три бутылки пива с одной закуской, начал пополняться новыми заказами.

Один за другим появлялись супы, салаты, жареное и фритюр, а бутылки соджу и пива на столе росли как грибы после дождя. За едой и выпивкой они еще долго обсуждали меня.

Сначала до хрипоты нахваливали вкус Кан Мо А, затем кто-то бросил: «Теперь осталось только стиль одежды сменить», и тут же посыпались названия интернет-магазинов.

Мне сказали, что если цель — просто скрыть кожу, то нет нужды кутаться в такие мешковатые вещи.

На что я, немного устав от этого внимания, ответила: «Мне так привычнее и удобнее», но в ответ получила мягкий, но настойчивый совет: «Носи красивую одежду, а не удобную».

А потом на меня неожиданно насели с требованием выпить. Сказали, что я должна попробовать, узнать свою норму, чтобы потом не опозориться в другой компании.

Все, кроме меня и Ян Чжон Хи, уже были навеселе, и, как только призывы выпить набрали силу, остановить их было невозможно.

Ян Чжон Хи тоже не собиралась никого останавливать, а лишь с любопытством наблюдала за мной.

Я возразила: «Ян Чжон Хи тоже не пьет, почему вы пристали только ко мне?», но мне быстро заткнули рот: «Чжон Хи свою норму уже знает. Теперь твоя очередь».

Кан Мо А, чье лицо уже изрядно раскраснелось, сказала:

— Чего ты боишься? Мы же с тобой... Волнуешься, как до дома доберешься? Не парься. Мы тебя прямо до двери доведем, в целости и сохранности. Ни один ублюдок и пальцем тебя не тронет... Поняла?

Но меня беспокоила вовсе не дорога домой. Беспокоила сама обстановка. К тому же...

— Мне не нужно, чтобы вы меня провожали. Меня потом Ин Хва сонбэ заберет.