— Как вы поранили подбородок?

Огорчившись, я спросила так, чтобы было видно мое беспокойство.

Может, поранился, пока таскал коробки? Или случилось что-то еще, о чем я не знаю?

Чтобы рассмотреть рану поближе, я вытянула шею и подалась вперед через стол.

Ги Ин Хва поставил пустой стакан на стол и легонько провел ладонью по ране. Затем, словно желая увеличить дистанцию между нами, откинулся назад и уставился на меня в упор.

Это был предупреждающий взгляд: «Хватит лезть в лицо». Всем своим видом он открыто выражал нежелание мириться с моим поведением.

К тому же, судя по всему, отвечать на вопрос он тоже не собирался.

Показывая непреклонную решимость дождаться ответа, я посмотрела ему в глаза.

Я немного разозлилась.

Говорил мне, что я не берегу себя и всё такое... а на самом деле это Ги Ин Хва совершенно не щадит себя и наплевательски относится к своему телу.

Сколько времени прошло с тех пор, как сошел синяк на левой руке, а он опять ходит с раной... Да еще и на лице...

Видя, что я не собираюсь так легко отступать, он слегка нахмурился:

— Тебе-то что? — А затем, по-прежнему откинувшись на спинку стула, низким голосом скомандовал: — Сядь нормально.

Я для начала послушалась и села прямо. Поняла, что, пока я не выпрямлюсь, он тоже не примет нормальную позу.

Мне не хотелось больше видеть, как он в открытую избегает меня, да и заставлять его долго сидеть в неудобной позе тоже не хотелось.

— На работе поранились?

Я спросила еще раз, внимательно глядя на его лицо, но он не ответил. Лишь медленно выпрямил откинутый назад корпус.

В этот момент я поняла: дождаться ответа, не испортив атмосферу, не выйдет.

Каким бы снисходительным он ко мне ни стал, это было совсем другое дело.

Точно так же по пути в ресторан я не получила ответа на вопрос, сколько он спит в среднем.

Коротко вздохнув, я нарочито проворчала:

— Подумаешь, спросила. Тоже мне, великая тайна...

Ги Ин Хва, всё так же не сводивший с меня глаз, плавно изогнул одну бровь. На лице его читалось недоумение или даже нелепость происходящего. То самое выражение, которое он частенько адресовал мне...

Я надула губы, демонстративно пододвинула к себе его стакан и налила воды. А затем, наполнив его примерно на две трети, пододвинула обратно к нему.

Сделала для него то же самое, что он недавно сделал для меня.

Ги Ин Хва мельком взглянул на стакан с водой, который я только что наполнила, и тут же отодвинул его в сторону.

— Как грубо.

Я снова проворчала, а он спокойно парировал:

— Что тут грубого?

Я промолчала.

Потому что подумала: «И правда... что тут грубого?»

Всё равно, когда принесут еду, стакан придется отодвинуть. Подумаешь, на пару минут раньше отодвинул, эка невидаль...

Мне просто стало обидно. Возможно, потому, что стакан воды, который он налил и пододвинул мне, я считала чем-то особенным. А он не придавал этому и половины того значения, что придавала я.

После непродолжительного молчания перед каждым из нас поставили по порции риса с угрем. Порция была огромной, поэтому я сказала, что отложу половину ему.

Ги Ин Хва молча забрал мою половину. А затем, как обычно — молча, аккуратно и, казалось бы, без всякой спешки, в мгновение ока опустошил миску.

Я же, напротив, ела так же неуклюже и медленно, как всегда. И это при том, что блюдо легко елось ложкой. Я то и дело некрасиво роняла кусочки угря обратно в чашу, не донеся до рта. А поскольку я уже была сыта, ела я медленнее обычного.

Я и так была как черепаха, а теперь превратилась в самую настоящую медлительную черепаху.

Давно закончив есть, Ги Ин Хва молча наблюдал за мной. Из-за его пристального взгляда я даже вкус еды толком не чувствовала.

А ведь он специально привел меня в этот ресторан, потому что он славится рисом с угрем... Надо есть с аппетитом...

С такими мыслями я давилась едой, но в конце концов незаметно отложила ложку.

Когда мы ели в студенческой столовой, я тоже могла спокойно отложить ложку примерно в то же время, когда он заканчивал есть. В этом не было ничего зазорного.

Но сейчас почему-то сделать это было непросто. Я чувствовала себя неловко.

Почему?..

Может, потому, что в отличие от столовой, где я платила сама за себя, здесь, скорее всего, платить будет он?..

Или потому, что ситуация особенная: мы вдвоем, без Но Чжу Ын, да еще в выходной едим нормальную еду, а не столовскую?..

Скорее всего, и то и другое.

Мне было жаль оставлять еду. Хотелось доесть всё, но я понимала: если впихну в себя еще, то мне станет плохо. А если станет плохо, меня стошнит. Хотелось бы нормально переварить хотя бы то, что я уже съела.

Ги Ин Хва спокойно смотрел на меня сверху вниз, а затем спросил:

— Наелась?

Его тон был на удивление невозмутимым.

Я-то думала, что после его недавней странной одержимости кашей он и сейчас скажет что-то вроде: «Ешь еще» или «Доедай всё»...

Я кивнула, и спустя мгновение он так же спокойно спросил:

— Сыта?

Посмотрев на свою порцию — точнее, на ту половину, что осталась после того, как он забрал часть, из которой я осилила от силы половину, — я снова кивнула.

В мою макушку впился его задумчивый взгляд.

Я, как преступница, не смела поднять голову.

Отчасти я сама была виновата: наевшись каши, пожадничала и решила поесть еще.

Но я была так счастлива, что не хотела отказываться от его предложения.

Окажись я снова в такой же ситуации, опять бы солгала.

— Не то что не наедаешься, а, похоже, вообще не можешь есть… — пробормотал Ги Ин Хва словно про себя, а затем добавил: — Кажется, я еще ни разу не видел, чтобы ты ела с аппетитом, — и встал из-за стола.

Он подождал, пока я поднимусь, и, вновь став моим щитом от толпы, повел меня к выходу.

Только выпустив меня на улицу первой, он запоздало расплатился на кассе.

Причина, по которой я не могу нормально есть в вашем присутствии, заключается именно в том, что я нахожусь в вашем присутствии.

Мне хотелось ответить именно так на его бормотание, в котором угадывалась тонкая отсылка к словам Юн Ю Сона.

Сказать, что мне с ним не так комфортно, как с Юн Ю Соном.

Особенно из-за того, что Ги Ин Хва ест слишком быстро, а потом, скучая, ждет, пока я закончу, что заставляет меня чувствовать себя крайне неловко. Это на меня давило.

Больше всего мне было тяжело выносить его липкий, пристальный взгляд. Под таким взглядом есть неуклюже, как семилетний ребенок, было сущей мукой. Кожа горела, лицо пылало.

Но я так и не смогла высказать ему всё это.

Вместо этого, возвращаясь с ним тем же путем, я поблагодарила:

— Спасибо за еду. Было вкусно.

Ги Ин Хва промолчал.

По пути я заметила аптеку и сказала, что зайду на минуту. Оставив его на улице, я зашла внутрь и купила мазь от ссадин, пластыри и упаковку таблеток для улучшения пищеварения, которую сунула в карман брюк.

Выйдя из аптеки, я протянула пакет Ги Ин Хва.

Он посмотрел на меня с немым вопросом, проверил содержимое и раздраженно бросил:

— И без этого через пару дней пройдет.

Но пакет всё же взял, не отказался.

Мы шли молча, и когда я невзначай попросила взять меня за руку, он взял.

— Вам всё еще противно держаться за руки? — спросила я, заранее уверенная в ответе, и тут же услышала:

— Противно.

Раз ему противно, ровно через десять секунд я отпустила его руку.

Немного подумав, я задала еще один вопрос:

— А в те мои слова вы всё еще не верите?

Ги Ин Хва посмотрел на меня с непроницаемым лицом, и я, подумав, что он мог забыть, пояснила:

— Я же говорила. Что читаю людскую память. И что из всех, кого я встречала, только вы один не читаетесь.

Прокручивая в голове свою обновленную цель и нынешнюю странную ситуацию, я ждала его ответа.

Первым этапом моей новой цели было сделать так, чтобы он перестал испытывать отвращение к нашим прикосновениям. Вторым — чтобы поверил в мою способность читать память. А третьим — получить право разделять с ним его личное время.

Сглупив, я решила, что уже прошла первый этап, и перескочила ко второму, а сейчас, не достигнув ни первого, ни второго, каким-то образом оказалась на третьем.

Ведь мы пообедали вместе в «выходной» — в его сугубо личное время.

Я запуталась, не понимая, не ошиблась ли в планировании. А может, все эти планы вообще не имеют смысла, и я просто зациклилась на них впустую.

Погруженная в эти размышления, я и не заметила, как мы дошли до виллы.

На мой вопрос о том, верит ли он в абсурдную историю с чтением памяти, Ги Ин Хва так и не ответил.

Только остановившись на парковке первого этажа, он негромко произнес:

— Какая разница, верю я или нет.

А для меня это было важно.

Ведь если он поверит, то поймет, насколько он для меня особенный.

— Независимо от того, верю я или нет, факты от этого не изменятся.

Услышав его медленные слова, я невольно подняла на него глаза.

Мне показалось, что он сказал нечто странное и хитрое. Он признавал, что его вера и реальные факты могут не совпадать. Более того, он тихо спрашивал: «Разве не ты сама знаешь правду?».

— Но это правда, — выпалила я, не скрывая обиды в голосе.

— Тогда не пытайся получить от меня подтверждение, — отрезал он невозмутимо. Затем долго смотрел на меня сверху вниз и неожиданно сменил тему: — Ты чего-то покраснела.

А потом слегка нахмурился.

— Голос вроде в норму пришел...

Пробормотав это себе под нос, он кивнул в сторону входа в здание и сказал:

— Иди домой, померяй температуру и выпей жаропонижающее, если нужно.