Я выставила невыполнимые условия... наверное, поэтому он так разозлился.

Его взгляд, прикованный ко мне в упор, был невыносимо пристальным.

Казалось, он расфокусирован, но при этом цепко ощупывал мои глаза, брови, нос, губы, подбородок, щеки.

Глаза, обладающие невероятной гравитацией, способные притянуть что угодно. И то, что этот взгляд, которого невозможно избежать, сейчас был прикован только ко мне, давило невыносимо.

Словно завороженная, я смотрела на него, но затем, пытаясь вырваться из этого притяжения, отвела глаза.

Мой взгляд, спасаясь бегством, смог остановиться лишь на его плече.

Но даже это было лучше, чем смотреть в глаза, от которых можно сойти с ума.

Уставившись затуманенным, горящим взглядом в его надежное плечо, преграждающее мне путь словно стена, я наконец-то смогла разлепить губы. Освободив от его власти и губы, и взгляд, я обрела крупицу свободы.

— Сонбэ...

Но, выдавив лишь одно слово, снова замолчала.

Голос прозвучал странно.

Разорвавший тишину предрассветного часа, мой голос был так же непохож на обычный, как и его.

Я не пыталась шептать, но он прозвучал так тихо, словно молил прислушаться, дрожал, как крылья стрекозы, и в его сухой хрипотце слышались отголоски всхлипывания.

Как голос жертвы за секунду до того, как убийца нанесет удар, или человека, которого вот-вот растерзает зверь-людоед.

Слабый и полный ужаса.

Мне это не понравилось, и я, закусив губу, на какое-то время замерла.

Нижняя губа, придавленная верхними зубами, горела и саднила. Но при этом казалась странно онемевшей.

Из-за того, что он так неистово сосал, кусал и терзал ее...

— Если позвала, говори, — тихо поторопил Ги Ин Хва, пока я прижимала тыльную сторону ладони к опухшим губам.

Его влажное дыхание обдало мой опущенный лоб и переносицу.

Здесь было так тихо, что только сейчас я заметила, как сбилось его дыхание.

— Если только не собираешься сидеть тут до утра...

— ...

«Говори быстрее».

Его невысказанная мысль дошла до меня не через уши, а прямо в мозг.

Я убрала руку от губ и дотронулась до шеи. Поглаживая район связок, я дважды коротко сглотнула.

— Раз нечего сказать...

С этими словами он, словно собираясь продолжить, убрал руку с моего бедра и приподнял мой опущенный подбородок.

Я послушно подняла лицо, как он и хотел, но упрямо продолжала смотреть на его плечо.

За долю секунды до того, как он наклонился, я едва слышно прошептала:

— Вы так делаете... потому что я попросила... как будто вам нравится?

К счастью, голос звучал лучше, чем в прошлый раз.

Всё еще дрожащий и жалкий, но хотя бы без всхлипываний. И слова прозвучали четко.

Значит, он точно должен был всё расслышать.

Но он молчал.

Мне ничего не оставалось, как поднять на него глаза.

В темноте, разбавляемой лишь тусклым светом далеких фонарей и луны, он пристально смотрел на меня сверху вниз.

С той же непреодолимой силой притяжения...

Мой взгляд мгновенно оказался в ловушке.

— Если не хотите... можете не выполнять мои условия... — я собиралась сказать: «делайте как хотите».

Но Ги Ин Хва перебил меня, не дав договорить.

— Что значит «как будто нравится»? Я не умею «как будто».

Медленно ответив низким, сухим голосом, он выпрямился. Убрал руку, которой всё это время опирался на ограждение, и взъерошил челку, убирая волосы со лба.

А спустя мгновение коротко, тихо вздохнул.

Словно пытаясь взять себя в руки.

С колотящимся сердцем я ловила каждое его движение, вслушиваясь в малейшие изменения дыхания.

Я чувствовала, как изменилась его аура.

«Что значит „как будто нравится“? Я не умею „как будто“».

Его слова прозвучали как-то отстраненно.

Как будто он с самого начала даже не думал о моих условиях...

Как человек, который только что вспомнил о чем-то забытом...

Словно он набросился на меня в порыве гнева и лишь с трудом пришел в себя...

Ги Ин Хва был, пожалуй, самым спокойным человеком на свете.

Человеком, чье ледяное спокойствие пугало даже тогда, когда он избивал бандитов.

Он и бровью не повел, увидев меня в плену в салоне.

Ему было всё равно...

Даже если он не был абсолютным «сухарем», как описывал его moralnoral, я долгое время боялась, что он близок к этому.

Но я видела и другого Ги Ин Хва — злящегося, растерянного, открыто выражающего свое недовольство и отвращение.

Поэтому то, что он сначала вспылил, а теперь пытался подавить свой гнев, не было для меня чем-то новым.

Но вот причина его гнева оставалась для меня загадкой, и это пугало.

После короткой паузы, немного отдышавшись, Ги Ин Хва тихо спросил:

— Может, хватит?

Его голос звучал как обычно. Словно он собрал по крупицам свой ускользнувший рассудок...

Мое сердце заколотилось с новой силой, но уже по другой причине.

Его слова камнем упали в мою и без того тревожно бурлящую душу.

Я ведь не для этого его останавливала.

Если мы остановимся сейчас, то воспоминание о первом поцелуе останется именно таким...

А я этого не хотела.

Какое еще «может, хватит?» на самом интересном месте...

У меня и поцелуя-то нормального не было, а он говорит: «хватит?»...

Если собирался так закончить, зачем вообще заговорил о штрафе... Только душу вымотал... И губы все искусал...

От обиды мне захотелось расплакаться, и я замотала головой.

Сначала коротко и медленно, а потом всё быстрее и сильнее, так что ветер засвистел в ушах. Мои аккуратно уложенные волосы растрепались, перед глазами всё поплыло, но я не останавливалась.

Тогда Ги Ин Хва протянул руку и схватил меня за голову.

— Что ты делаешь... — крепко обхватив мою голову обеими руками, он спокойно, без всякого выражения сделал мне выговор.

Если еще минуту назад его поведение вызывало недоумение и сбивало с толку, то теперь мне казалось, что тогда было лучше.

Уж лучше непонятный поцелуй, полный загадок, чем вот так всё оборвать.

Это было эгоистично, но ничего не поделаешь.

И еще более эгоистично... мое желание сказать ему: «забудь о моих условиях, делай как хочешь» — испарилось без следа.

Я обхватила своими руками его запястья, которые всё еще удерживали мою голову.

— Это же штраф... Вы не можете просто так остановиться. Выполняйте условия.

Дрожащим голосом я выпалила прямо противоположное тому, что собиралась сказать.

— На остальное наплевать, но «самый долгий»... и «самый нежный» вы должны выполнить.

Это прозвучало так, словно я капризничаю, но мне было плевать.

Я люблю его, и он это прекрасно знает.

Разве стыдно выпрашивать поцелуй у человека, которого любишь? Тем более что он сам на это согласился.

Я старалась быть дерзкой и убедить саму себя в этом.

— Чего ты такая хмурая. Расслабься.

Его большие руки, бережно обхватывающие мои виски, уши и подбородок, мягко шевельнулись. Из-за этого мои руки, державшие его за запястья, сами собой соскользнули и повисли в воздухе.

Пока я растерянно теребила его одежду, он переложил левую руку мне на затылок, а правой начал массировать переносицу и уголки глаз.

— «Самый долгий» не обещаю. Но «самый нежный»... постараюсь.

Его спокойный, чуть суховатый по сравнению с нежными прикосновениями голос разрезал ночной воздух и проник в самое ухо.

«Значит, "может, хватит?" отменяется», — с облегчением подумала я, но всё же не удержалась и капризно проворчала:

— Почему не обещаете?

Я была рада, что мы не останавливаемся, но то, что он не может обещать «самый долгий», больно кольнуло.

Это звучало так, словно его прошлый рекорд был слишком долгим, чтобы его побить.

— Слишком поздно.

— Ну и что, пусть поздно.

— Требований много, недовольства много...

— Да что там такого в этом «самом долгом», что нельзя...

— Самая большая проблема в том, что я придурок...

То ли слушая меня, то ли нет, он самоиронично пробормотал это себе под нос, убрал руку с моего лица и тут же прижался к моим губам.

Это был легкий поцелуй: он лишь едва коснулся моих губ своими, без всякого нажима, отстранился, а затем снова легонько соприкоснулся.

Он медленно, словно обрисовывая контур, провел губами слева направо, затем так же нежно, словно лаская, — справа налево, а потом стал едва ощутимо, до щекотки, тереться губами вверх-вниз.