Слушая, как мягко захлопнулась водительская дверь, я опустила взгляд на свои руки, лежащие на коленях.

Руки, сжатые в кулаки, словно маленькие камушки, рукава темно-серой толстовки, прикрывающие их, и ноготь большого пальца, слегка выглядывающий из-под рукава.

На ногте большого пальца левой руки виднелась крошечная царапина, из которой сочилась запекшаяся кровь, похожая на тонкую темную нить.

А ведь я погрызла его всего пару минут, пока разговаривала с секретарем Воном...

Ругая себя за то, что слишком коротко стригу ногти, я задумалась о словах Ги Ин Хва. Штраф.

Если штраф, то это могло быть только одно.

Других вариантов просто не было.

В тот день, когда мы с Но Чжу Ын упали в пруд Сухян, я сказала ему...

Я сказала это с обидой, пытаясь переложить на него часть вины за случившееся. Дерзко заявила, что наш контракт всего на полгода, а он так безответственно к нему относится, что я хочу выписать ему штраф.

Тогда он спросил:

Какой именно штраф.

Я ответила: «Поцелуй».

Потому что придумала то, что ему будет противнее всего, то, от чего его передернет. Ведь это наказание...

И я думала, что он высмеет меня...

Усмехнется и откажется, как обычно, но он этого не сделал.

Наоборот, без единого слова собрался выполнить это немедленно.

Тогда он не стал пререкаться, и сейчас, похоже, собирался сделать то же самое: без лишних объяснений и оправданий просто отбыть наказание.

То нелепое и несправедливое наказание, которое я сболтнула не подумав...

Сегодня тоже случился инцидент, отдаленно напоминающий ту ситуацию у озера, и Ги Ин Хва, естественно, снова выбрал Но Чжу Ын, а не меня.

Я упала в обморок на глазах у всех, и, несмотря на весь тот хаос, все наверняка это видели.

Более того, он сам связал себя обещанием.

Сказал, что до конца контракта берет ответственность за меня на себя...

Ги Ин Хва — человек со слишком развитым чувством ответственности.

Видимо, сегодня он решил, что не справился со своей задачей.

Я ведь даже не упрекала его и ничего не требовала, а он сам вызвался отбыть наказание... Какой же он всё-таки до глупости правильный, ответственный там, где не нужно.

Тук-тук. Стук в окно вывел меня из задумчивости. Ги Ин Хва, наклонившись, смотрел на меня через стекло задней двери.

— Считаю до десяти. Не выйдешь — значит, отказалась, — глухо донеслось сквозь стекло.

Отказалась...

Странно звучит.

Из-за этого казалось, будто инициатива поцелуя исходит от него, а не от меня.

Я посмотрела на его бесстрастное лицо по ту сторону стекла и в конце концов открыла дверь и вышла. Ги Ин Хва отступил на шаг, а затем сам закрыл за мной дверь.

Раз он сам предлагает... у меня нет причин отказываться.

В тот день у озера я была в шоке и растерянности, поэтому отвергла его, но сейчас всё иначе, у меня было время подумать.

Вспомнился вопрос «пирожковой» старшекурсницы: «Вы же целовались, да?» и мой ответ: «Еще нет».

Этот разговор состоялся всего пару часов назад.

Другая старшекурсница тогда упомянула слухи о Ги Ин Хва и разговор Пак И Су с Но Чжу Ын на посиделках...

О том, что в подростковом возрасте Ги Ин Хва по указке Но Чжу Ын целовал кого попало...

Тогда я сказала ему, чтобы он не делал всё подряд только потому, что Но Чжу Ын так велит, и отказывался, если не хочет. А он ответил, что нет такого, чего бы он не хотел.

Хотя со мной ему даже за руку держаться противно...

От этих воспоминаний вдруг стало одиноко и грустно.

Еще минуту назад я корила себя за методы шантажистки, а теперь от этих мыслей не осталось и следа. На смену им пришли обида на его прошлую распущенность, досада и тяжелая, тягучая грусть.

Ги Ин Хва неспешно зашагал к клумбе. Я молча последовала за ним.

Мы здесь, в такое время, только ради того, чтобы поцеловаться... — это казалось немного нелепым.

Не знаю почему, но он сказал, что ему некомфортно в помещении. И что выбрал это место, потому что мне, наверное, было бы неловко под чужими взглядами.

В этом он был прав.

Даже глубокой ночью возле нашей виллы могли проходить люди, и целоваться с ним там мне было бы неловко.

Я не хотела, чтобы кто-то нас видел, и не хотела отвлекаться на посторонние мысли в такое драгоценное время.

Какова бы ни была причина, это время было для меня бесценным...

Ги Ин Хва остановился перед высокой клумбой, густо усаженной цветущими майскими азалиями.

Деревянное ограждение клумбы доходило ему до пояса, а цветущие кусты поднимались до уровня груди.

В отличие от аллеи, где то и дело попадались фонари, здесь, в дальнем углу, было темно и безлюдно.

Но света хватало, чтобы разглядеть цветы. И понять, что это азалии.

Я встала рядом с ним, и он вдруг подхватил меня на руки и усадил на край ограждения.

От неожиданности я зажмурилась и резко втянула воздух. Хорошо хоть не вскрикнула.

Открыв глаза, я увидела, что он стоит прямо передо мной, слегка наклонив голову. Я опустила взгляд — его губы оказались на уровне моих глаз. Его идеально очерченные губы, всегда одного и того же цвета и текстуры...

Только теперь я поняла, зачем он усадил меня на клумбу.

Так наши лица оказались на одном уровне.

За моей спиной пышно цвели азалии, и до меня то и дело доносился их аромат.

Сквозь этот аромат прозвучал голос Ги Ин Хва:

— Скажи, если будет некомфортно.

По его голосу было ясно: эта ситуация не вызывает у него абсолютно никаких эмоций.

Это был всё тот же спокойный, чистый баритон. Даже ровнее, чем обычно.

А я, наоборот, изо всех сил пыталась игнорировать стук собственного сердца, отдающийся в горле. То, что он внезапно поднял меня на руки, только усилило мое волнение.

Пытаясь сообразить, что он имеет в виду под «некомфортно», я в итоге просто покачала головой.

Настроение было немного подавленным, но сейчас я уже сама не понимала, грустно мне или нет.

Скорее, я была взбудоражена.

Сердце колотится, давление скачет, лицо горит, кровь бурлит — всё это больше похоже на возбуждение, чем на грусть... И пока я об этом думала, Ги Ин Хва подошел вплотную, так близко, что ближе уже некуда, и положил руку мне на затылок.

Его большая ладонь мягко легла мне на голову, и он, словно врач, осматривающий пациента, осторожно ощупал ее.

И спросил:

— Когда падала в обморок, где-нибудь ударилась?

Я так напряглась в ожидании поцелуя, что не сразу поняла его вопрос и лишь медленно моргнула расфокусированным взглядом.

Только через несколько секунд до меня дошло: он спрашивает о том моменте, когда бандит схватил меня за шею и я отключилась.

Вопрос был слишком внезапным.

«Да и зачем спрашивать об этом сейчас...» — подумала я.

Я нигде не ушиблась.

С самого детства я так часто падала в обмороки, что у меня выработался свой способ делать это безопасно. Конечно, иногда всё шло не по плану. Но не сегодня.

Сегодня всё обошлось.

Я с трудом выдавила из себя, что всё в порядке, что я не ударилась.

И, немного помолчав, добавила:

— Разве не поздно спрашивать об этом сейчас?

Сердце по-прежнему готово было выпрыгнуть из груди, но я произнесла это ровным голосом, без всяких эмоций.

Смотря на его губы и подбородок, я даже не понимала, как вообще соображаю.

Ги Ин Хва стоял так близко, что мне не хватало воздуха.

Его правая рука по-прежнему лежала на моем затылке, а его колени, голени и носки ботинок то и дело касались моих ног, смущая меня.

Его рука, ощупывавшая мой затылок, на мгновение замерла, а затем скользнула ниже. И мягко легла мне на шею сзади.

— Знаю, — тихо произнес он. — Я сам знаю, что поздно.

В его низком голосе послышались нотки гнева.

Несмотря на свое смятение, я, обеспокоенная его тоном, слегка приподняла голову. И наши взгляды мгновенно встретились.

В его глазах нельзя было прочесть ничего.

Тем более в такой темноте.

Но я почему-то знала.

Он был не в духе. Не знаю почему, но он злился...

В машине он казался равнодушным и спокойным до тошноты, но, видимо, это был лишь жесткий самоконтроль, и сейчас его эмоции прорывались наружу.

Слегка наклонив голову, он приблизился к моему уху. Кончик его носа коснулся моей ушной раковины и тут же отстранился. Даже от такого мимолетного прикосновения я вздрогнула всем телом.

Его рука на моей шее успокаивающе погладила меня, словно убаюкивая.

Он какое-то время так и стоял, не шевелясь.

Его влажное, теплое и ароматное дыхание щекотало мне мочку уха, шею и щеку так, что по коже бежали мурашки.

И вдруг мне показалось, что он прошептал:

— Парфюм...

Парфюм или запах парфюма.