Мужчина заявил, что на рассвете свяжется с ними, чтобы окончательно закрыть вопрос. Забрав контакты бандитов, он встал из-за стола.

Оказалось, помимо оригинала, который Ги Ин Хва уже забрал, была еще одна копия файла. Мужчина чуть ли не силой вырвал у них флешку с копией и передал ее секретарю Вону.

Она сразу же отдала ее Ги Ин Хва. Он взял флешку молча, без лишних слов.

Напоследок, перед тем как толкнуть стеклянную дверь и выйти, мужчина смерил меня жутким, пронзительным взглядом и тихо, но отчетливо выругался.

Сказал, что, раз я студентка, сидела бы тихо и училась, а не таскала людей по всякой грязи, доставляя проблемы... Проворчал он это таким грубым и жестоким голосом, что меньше всего походил на адвоката.

Хоть это и было сказано тихо, себе под нос, у него была отличная дикция, поэтому не только я, но и все вокруг прекрасно его услышали.

Услышали ли это бандиты, забившиеся в угол, — не знаю, да мне и плевать, но я была на сто процентов уверена, что Ги Ин Хва и секретарь Вон всё слышали.

Я опустила голову, как нашкодивший ребенок, и уставилась на носки своих кроссовок.

Сил поднять глаза не было.

И не от страха перед мужчиной или чувства вины, а от стыда.

Ги Ин Хва видел и слышал, как этот человек со мной разговаривает и как я привычно сношу такое обращение.

Отношение этого мужчины — это, по сути, отношение ко мне моей семьи.

Ги Ин Хва, конечно, кажется равнодушным и бесстрастным, но не настолько, чтобы не сложить дважды два.

К тому же он бывает на удивление проницателен в самых неожиданных вещах...

Мужчина вышел за стеклянные двери, сел в машину и скрылся в темноте.

Секретарь Вон, молча наблюдавшая за этим, тихо вздохнула. Затем слегка покачала головой, словно говоря: «Ничего не поделаешь».

Сюда они приехали вместе, а обратно он уехал один, бросив ее.

Несмотря на стыд, у меня промелькнула мысль: «Неужели секретарь Вон поедет домой на такси посреди ночи?..».

«Даже если они так договорились, это всё равно свинство...» — подумала я.

— Чо Юн.

Услышав свое имя, я подняла всё это время опущенную голову.

Секретарь Вон, бегло оглядевшись, подала мне знак выйти и поговорить наедине.

Я последовала за ней. Спиной я чувствовала тяжелый, неотрывный взгляд Ги Ин Хва, но не обернулась.

Казалось... он увидел мою самую уязвимую сторону. Звоня секретарю Вону, я была готова к этому, но в реальности всё оказалось куда хуже, чем я предполагала.

Я словно лишилась своей главной брони — наглости. Делать вид, что мне всё нипочем, стало невыносимо трудно.

Изгой в университете, брошенный ребенок в собственной семье.

Я сама себя унижала мыслями, которые Ги Ин Хва, возможно, даже и в голову не приходили.

Единственным утешением было то, что я сдержала слово...

Пусть не без шероховатостей, но нам удалось решить всё тихо, мирно и без последствий...

«Так что надо радоваться хотя бы этому, довольствоваться малым... Ведь изначально именно в этом и заключалась моя единственная цель», — успокаивала я себя.

Секретарь Вон дошла до темного угла парковки и обернулась. Она включила экран телефона, посмотрела на него секунду и снова погасила.

Окутанная мраком, глядя на такую же утопающую во мраке меня, она заговорила тихо и спокойно:

— У меня много вопросов, но я не стану лезть в вашу личную жизнь. Не только потому, что не имею на это права, но и потому, что доверяю вам, Чо Юн.

Выдержав небольшую паузу, она продолжила:

— Однако у вас красное лицо. У вас жар? У вас случайно не было сегодня приступа? Вы нигде не поранились?

Засыпав меня вопросами, она добавила, что если мне нездоровится, она сообщит председателю.

Я ответила так же спокойно: лицо красное, потому что я выпила; приступ был, но я нигде не поранилась; и председателю сообщать не нужно.

А затем поблагодарила: спасибо, что приехали, спасибо за заботу. Сказала это несколько раз. Это прозвучало неловко, но искренне.

Секретарь Вон молча смотрела на меня из темноты, а затем снова заговорила:

— Госпожа в курсе сегодняшних событий. Я приехала к вам прямо после отчета ей.

И тяжело добавила, что скоро бабушка может меня вызвать.

Я прибегла к помощи ее людей, так что, само собой, она всё узнала. Это был лишь вопрос времени, поэтому я молча кивнула.

Ответила, что понимаю и что всё в порядке.

Секретарь Вон отвела взгляд, показывая, что разговор окончен. Затем заботливо уточнила, есть ли мне на чем добраться до дома, попрощалась и ушла.

Она шла ровным шагом, цокая каблуками по темному переулку, пока не скрылась за поворотом.

Проводив ее взглядом, я повернулась и увидела Ги Ин Хва, стоящего на парковке.

Он кивнул на машину и коротко бросил:

— Садись.

Я послушно села назад. Но Чжу Ын на переднем сиденье не спала, но молчала.

Вскоре машина тронулась.

Мы выехали из переулка на пустую ночную дорогу. Пока мы стояли на светофоре, Ги Ин Хва открыл бардачок, порылся в нем, достал бумажный пакет и протянул Но Чжу Ын.

— У тебя на руке ссадина. Намажь мазью и заклей пластырем, — сухо сказал он и снова тронулся с места.

Послышалось шуршание пакета — Но Чжу Ын доставала лекарства. Она молча, как ей и велели, нанесла мазь и наклеила пластырь.

Я узнала этот пакет. Если мне не изменяет память, это тот самый, что я купила в аптеке на обратном пути из ресторана, где мы ели угря.

Купила для ссадины на его подбородке... Потому что мне было до боли обидно видеть рану на его лице...

А он отмахнулся от них, сунул в бардачок, а теперь отдал Но Чжу Ын.

Мою заботу...

Было обидно и горько, но я старалась не зацикливаться на этом.

Какая разница, кто ими воспользуется, если они нужнее.

Спасибо, что хоть не выбросил... И пусть он не воспользовался ими сам, зато ими воспользовался тот, кто ему дорог — результат один и тот же... Я изо всех сил пыталась думать позитивно и отпустить эту мысль, как воду сквозь пальцы.

Пока я боролась с собой, мы доехали до района, где жила Но Чжу Ын.

Ги Ин Хва, вопреки обыкновению, заехал на территорию жилого комплекса и припарковался.

— Отец завтра возвращается? — спросил он Но Чжу Ын, когда та отстегивала ремень.

— Угу. — Несвойственно кротко отозвалась она и вышла из машины.

На ее правом предплечье, открытом рукавом три четверти, красовались два пластыря.

Она ушла, даже не обернувшись. Не попрощалась, не пожелала счастливого пути, не сказала ни «спасибо за сегодня», ни «извини». Ничего.

Ги Ин Хва дождался, пока она скроется в подъезде, и только тогда поехал дальше.

Мы ехали молча.

В повисшей тишине он был сосредоточен только на дороге.

Может, мне показалось, но теперь, когда мы остались вдвоем, атмосфера стала еще более гнетущей.

В приоткрытое окно со стороны водителя задувал майский ночной ветер.

Хмель давно выветрился, но лицо всё еще горело.

На вопрос секретаря Вона о красном лице я ответила, что это от алкоголя, но теперь и сама не была уверена, что причина только в этом.

Может, это из-за сильного напряжения и стресса.

Напряжение до сих пор не отпускало, и казалось, что я всё еще борюсь с собой.

В итоге я заговорила первой:

— Такое часто бывает?

На самом деле этот вопрос мучил меня всё это время.

Я не имела в виду его привычку потакать капризам Но Чжу Ын или разгребать ее мелкие неприятности. Я спрашивала, часто ли он ввязывается в такие опасные дела... почти криминальные.

Неужели поэтому он так спокойно и буднично был готов пожертвовать собой...

Неужели поэтому насилие было для него столь естественным инструментом...

К моему облегчению, Ги Ин Хва ответил:

— Нет.

А затем, выдержав паузу, добавил тихим, бесстрастным голосом:

— И поэтому я жалею, что взял тебя с собой.

Он не ожидал, что всё обернется так, поэтому и взял меня туда.

Логично.

Я понимала это, но всё равно мне стало обидно, и я угрюмо уставилась на его затылок.

— Почему? Из-за того, что я не послушалась, когда вы велели сидеть в машине, и меня затащили внутрь? Или из-за того, что из-за меня чуть всё не вышло из-под контроля? — спросила я тихо и с вызовом, но Ги Ин Хва ничего не ответил.