Контент удален!

Вскоре он открыл дверь душной комнаты и вышел.

Прошёл по длинному коридору.

В дальнем конце виднелись небо и зелёные деревья — похоже, там был балкон.

С балкона второго этажа открывался вид всего лишь на сад.

Многое было ему не по вкусу, но жаловаться и требовать здание повыше он не стал.

Потому что стал взрослым.

И тогда, когда он, стиснув зубы, выживал во всех сражениях, лишь бы поскорее вернуться к Эрике, он тоже был ещё мал.

И то, что день за днём он по-глупому надеялся: вот пройдёт ещё денёк, а может, уже завтра, — тоже было оттого, что он был мал.

Времени прошло немало, и, только оглянувшись теперь, он понял.

Человек может жить одним-единственным мимолётным воспоминанием — и не выбрать смерть.

…

Каждую ночь, сдерживая слёзы, он вспоминал тот голос.

…

И жил, вспоминая то лицо.

Тогда он был мал, и этого хватало. Хватало, чтобы выжить.

Чауд облокотился на перила и посмотрел вниз.

— …

Маленькая, милая макушка.

Длинные каштановые волосы растрепались и разлетались на ветру. Видно, она собрала их высоко, а потом с кем-то изрядно сцепилась.

Розовые глаза смотрели на него снизу вверх.

Глаза сощурились в улыбке.

— Чауд!

Даже на укрытых снегом белых горах он часто вспоминал зелёный лес, где они бывали вместе.

Небо, лес, реку и море.

Чауд опёрся о перила балкона.

Посмотрел вниз и улыбнулся.

— Эрика.

Маяк моей жизни. Якорь, глубоко ушедший в мою судьбу.

— Мне спуститься? Или ты поднимешься?

Он сказал это ласковым голосом. Потому что теперь был взрослым.

— Я! — застенчиво улыбнувшись, ответила Эрика и коротко разбежалась.

Прыг — она без труда взлетела вверх.

В один миг она была прямо перед ним.

Чауд у перил поймал её за руку и притянул к себе.

Всё, что он видел, было его заветным желанием.

На свете осталась только Эрика.

Всё переполняло его так, что он не мог выговорить ни слова. Взрослый — а всё равно как ребёнок.

— Прости, что опоздала, Чауд.

Эти слова должен был сказать он.

Он крепко сжал пойманную руку. Подавил чувство, подступившее к горлу, как вздох.

Он переплёл пальцы и намертво их сцепил, но она и на это не обратила внимания.

Он прекрасно знал, что для каждого из них эти сцепленные руки весят по-разному.

— Ничего.

И ему правда было ничего.

Ведь отныне он Эрику больше не отпустит.

* * *

— Прибыл маркиз Нокбел.

Дворец Солнца.

В самой его глубине была опочивальня, где пребывал хозяин империи.

На ложе в полумраке приподнялся император.

Граф Херейс помог ему, а затем слегка склонил голову перед маркизом Нокбелом, подошедшим к постели.

— Что говорит молодой глава дома Арагон? — хрипло спросил император, покашливая.

— С первого же дня какой-то там император отменяет ужин — не счёл ли он, что им пренебрегают?

— Ваше величество, поберегите себя.

Недуг императора менялся день ото дня.

В иные дни он был крепок настолько, что мог явиться на совет столичного дворянства и громко там распекать.

А в иные силы резко его покидали, и ему было трудно даже двигаться.

Императорские лекари не находили названия болезни и говорили попросту, что это старость.

— Я ещё раз пошлю весть в Великий храм Света.

— Не надо.

Самодержавная власть тысячелетней империи была могуча. Ослушаться высочайшего повеления значило умереть.

Примерно в это же время в прошлом году святой деве Великого храма Света послали просьбу приехать.

Но святая дева ответила, что сейчас занята и покинуть Великий храм Света не может, и предложила императору приехать самому.

Внутреннее ведомство, разумеется, встало на уши.

Император же расхохотался.

В итоге высочайшим ответом отправили лишь короткую строку: «Как только кончатся ваши хлопоты, приезжайте в императорскую крепость когда угодно».

Потому что император считал, что поживёт ещё.

Маркиз Нокбел знал, что император так думает.

А потому знал и то, что сегодняшняя внезапная отмена лежит у него на сердце тяжестью.

— Великий герцог Арагон не знает, что вашему величеству так нездоровится, но отменённый ужин его, судя по виду, ничуть не задел.

— Вот как.

— Да, скорее даже…

Маркиз Нокбел ненадолго умолк.

Ему вспомнился его довольный, разморённый вид.

Странное оживление великого герцога Арагона, у которого как-то чудно поползли вверх уголки губ.

Словно у человека, которому вдруг отменили застолье с начальством и можно пойти выпить с друзьями…

?..

Маркиз Нокбел перебрал это в памяти и озадачился.

Ведь у великого герцога, приехавшего с далёкого севера, вряд ли могли найтись знакомые в чужой ему императорской крепости.

Он рассудил, что докладывать его величеству об этой странности незачем.

— Ваше величество. Сможете ли вы завтра быть на пиру в честь победы?

Такой прямой вопрос мог задать только маркиз Нокбел.

Пиры в честь победы шли целый месяц, но императору довольно было показаться в первый день.

Да и там довольно было воздать великому герцогу Арагону хвалу перед всеми и поднять кубок.

— Вам следует показать себя крепким.

Присутствовать надо было непременно.

Это было не то, что можно легко отменить, как сегодняшний ужин.

День, когда сотни дворян во всём блеске входят в Большой зал.

Слух о том, что со здоровьем императора что-то не так, уже расползся исподволь, но насколько всё серьёзно, не знал никто.

Давать пищу пустым слухам было больше нельзя.

— Не тревожься.

Пусть император уже не был тем статным мужчиной, что прежде, но улыбнулся он так, что вспоминались те времена.

— Прямо сейчас я не умру.

Сине-зелёные глаза не выцвели. Тех, кто мог выстоять против властной мощи императорской фамилии, было немного.

Маркиз Нокбел тут же склонил голову.

Так же поступили и стоявший рядом граф Херейс, и почтительно выстроившиеся позади слуги.

* * *

У входа в пиршественный зал беспрестанно гремели фанфары.

Это звучало всякий раз, когда громко называли имя входящего дворянина.

Большой зал.

В середине была огромная лестница, широко застеленная красным ковром.

Если считать и открытую наружную террасу, и балконы второго и третьего этажей, площадь выходила невероятная.

Размах был таков, что вместить он мог, самое малое, несколько сотен дворян.

— Вы пришли, госпожа графиня?

— Ах, госпожа! Вы после праздника основания империи и к чаю не приходили…

Центральный зал был открыт до самого верха третьего этажа, и потолки были очень высокие.

Огромная центральная люстра была так роскошна, что от взгляда на неё рябило в глазах.

Кое-где на ней висели нити самоцветов, отражавшие свет, и от этого казалось, будто по всему залу рассыпана золотая звёздная пыль.

Гул, гомон.

Пиры в честь победы шли каждый вечер целый месяц, но самым пышным должен был стать сегодняшний.

Ведь это был день, когда официально присутствовали его величество и виновник торжества.

— Его величество уже прибыл, а его высочество великий герцог запаздывает.

— И не говорите. Его высочество наследный принц тоже уже здесь, вон там…

Как раз в этот миг громко грянули фанфары.

— Его высочество великий герцог Арагон!

— !..

Громкий гомон в один миг стих. Взгляды всех дворян обратились туда.

Топ.

Мужчина, ступивший внутрь.

Сине-зелёные глаза, могучее сложение, благородное платье — и без подсказки было ясно, что это великий герцог Арагон.

За ним, будто охраняя своего сюзерена, следовал орден Арагонов.

Течение времени замедлилось.

Толпе, что смотрела на них, казалось, что время остановилось. Взгляды не отрывались.

Топ. Топ.

И самым последним.

— …

Вошёл один-единственный рыцарь Тенуархи.