Всего в четыре года Эрика поняла…
В этом огромном графском поместье у неё нет ни единого союзника.
Даже когда графиня ругала Эрику и та плакала, свернувшись комочком в своей комнате, никто не приходил её утешить.
Больно…
Не приходили даже няня и служанка.
Среди прислуги не находилось смельчаков, готовых обнять ненавистную незаконнорождённую девочку. Все боялись прогневать графиню.
Маленькая Эрика путала кровь и слёзы.
Разве это не одно и то же? И то и другое горячее. И больно.
При каждой встрече с графиней текли и кровь, и слёзы.
Если шла кровь, Эрика вытирала её тыльной стороной маленькой ладошки.
А слезам позволяла капать, сидя у окна и даже не понимая, почему плачет.
Единственным её другом была безответная луна в ночном небе.
В пять лет Эрика подслушала, откуда взялось её мучительное одиночество.
Причина была в том, что её мать, низкородная служанка, понесла от графа и умерла в родах, дав ей жизнь.
Графиня презирала Эрику.
Она уже родила законного сына, и существование Эрики, явившейся словно напасть, день ото дня приводило её в ярость.
Отец девочки был главой древнего рода Херейс и честным рыцарем, но жил в императорской крепости, охраняя его величество, и не занимался семьёй.
Эрика.
Граф Херейс даже не знал, что, бездумно дав презренной незаконнорождённой дочери имя, похожее на имя старшего сына Эрика, довёл жену до ярости, от которой у неё налились кровью глаза.
Но равнодушие ничем не отличалось от соучастия в издевательствах.
И всё же Эрика воспринимала существование отца скорее благосклонно: в отличие от графини, он хотя бы не питал к ней ненависти.
Когда граф Херейс изредка возвращался домой, она прижималась к окну высокой мансарды и смотрела на него сверху.
На лицо отца приходилось смотреть только издалека.
Ведь стоило Эрике подойти к отцу поближе, и после его отъезда графиня жестоко избивала её.
Прекрасные золотые волосы графа Херейса были подобны солнцу — и столь же недосягаемы.
К несчастью, Эрика не унаследовала этих роскошных золотых волос.
Она родилась с обычными каштановыми волосами, недостойными знатного рода. Может быть, поэтому отец не признавал её дочерью?
А возможно, граф Херейс и вовсе забыл о её существовании.
В шесть лет Эрика научилась забывать об одиночестве. Способ был похож на заклинание волшебника из сказки.
— Всё хорошо…
Всё хорошо. Всё хорошо. Вчера было так же. Это не страшно. Это совсем ничего.
Стоило повторить «всё хорошо» раз десять, и на душе чудесным образом становилось легче.
— Что такое? Давно подглядываешь?
— Я, я…
— Раздражаешь! А ну прочь!
В тот день, когда старший брат Эрик сурово отчитал её за то, что она подсматривала за его тренировкой с мечом, десяти повторений, честно говоря, оказалось мало.
— Всё хорошо, всё хорошо, всё хорошо… Уже закончилось, всё хорошо…
Всё тело покрывали раны.
Она обливалась потом, словно в горячке от потрясения. Даже ресницы намокли, будто под дождём.
Свернувшись под кроватью, Эрика без конца утешала себя и сотни раз шептала, что всё хорошо.
И выдержала.
Если повторять, что всё хорошо, вскоре и правда становилось хорошо. Это было добровольное забвение.
На самом деле воспоминания Эрики о времени до семи лет сохранились лишь обрывками.
Это случилось в день, когда ей исполнялось семь лет.
Дня рождения Эрики никто никогда не отмечал, поэтому настоящей даты она не знала.
Это был тайный праздник, который в прошлом году она назначила себе сама.
Один погожий летний день.
Разумеется, никто не устраивал пышного торжества, как на день рождения брата Эрика, и горы подарков тоже не было.
Но кое-чему она научилась, наблюдая из укрытия.
Тайком добыть маленькую свечу, воткнуть её в хлеб и задуть Эрика могла и сама.
В прошлом году она впервые загадала желание: «Пожалуйста, пусть старший брат Эрик поступит в академию». И оно действительно сбылось.
После того как Эрик уехал учиться в Императорскую академию, одним мучителем в поместье стало меньше. Потрясающий результат.
В этом году я попрошу…
Эрика всё это время помнила, что желание, загаданное над свечой, подействовало.
И потому целый год ждала этого дня.
Теперь она загадает желание получше.
Для этого Эрика раздобыла маленькую свечку, украла на кухне пухлый яичный тарт и тайком спрятала его.
Задувать свечу следовало после заката, поэтому оставалось лишь дождаться сумерек.
Но снаружи вдруг поднялась суета.
— Скорее, поспешите!
— Ох, что это ещё за внезапный визит без предупреждения! Вечно эти аристократы делают что вздумается.
Эрика выглянула из комнаты в коридор и увидела мечущихся служанок.
— Где сейчас старшая горничная? На кухне?
— Она пошла к госпоже. Главный дворецкий, наверное, тоже там.
Определённо что-то произошло.
Служанки носились без передышки, но никто не объяснял Эрике, в чём дело.
А она всё стояла, растерянно почёсывая предплечье.
— Ох, да не стойте вы посреди коридора! Вы мешаете. Возвращайтесь в комнату!
Служанка втолкнула Эрику в комнату, точно отпихивая с дороги.
Влетев внутрь и плюхнувшись на пол, Эрика вздохнула.
Но лишь на миг: она тут же поднялась и отряхнула колени. К такому обращению Эрика привыкла.
Прошло немного времени.
За окном громко застучали колёса экипажа.
Цокот копыт и лошадиное ржание всегда радовали Эрику.
Отец вернулся?
Она бросилась к окну.
Белый лоб и обе маленькие ладошки прильнули к стеклу.
Но плечи вскоре поникли.
Экипаж за окном не принадлежал графу Херейсу.
Герб незнакомого рода.
И притом экипаж был не один.
— Один, два, три, четыре… Пять.
Целых пять?
Эрика попыталась вспомнить, видела ли когда-нибудь столько экипажей разом.
Кажется, в день рождения старшего брата Эрика они тоже въезжали во двор один за другим.
У брата Эрика сегодня праздник?
Нет. Сегодня был не его день рождения.
Сегодня был другой день. Пусть во всём мире об этом не знал никто, кроме самой Эрики…
— А ведь сегодня мой день рождения…
Тот самый день, который Эрика сама назначила своим праздником.
— А вдруг…
Эрика, которой было всего семь, позволила себе маленькую мечту.
Надежда была тоненькой и крохотной; называть её ожиданием было бы слишком нелепо, и потому она решила звать это «мечтой».
Вдруг они узнали о моём дне рождения и приехали поздравить меня?
Эрика крепко обняла выцветшего старого плюшевого медведя и спрятала в нём лицо.
— …
Чтобы никто не увидел, как ей неловко.
Глупая фантазия. Даже самой Эрике она казалась смешной.
Если бы кто-нибудь пришёл и высмеял эту пустую выдумку, она ничего не смогла бы поделать.
