Контент удален!

С легким удивлением взглянув на лист кунжута, она нахмурилась и отмахнулась от ссяма. Са Гён, предвидевший такую реакцию, подался вперед, угрожающе схватил её за затылок и жестко зафиксировал голову.

— Не трать силы и ешь по-хорошему. Пока я не засунул его тебе в рот так же, как свой член.

Увидев его ласковую улыбку, она впилась в него ядовитым взглядом, но в конце концов приоткрыла рот.

Тогда он, словно только этого и ждал, мягко протолкнул ссям ей в рот, нарочно задев пальцем язык — жест такой же бесцеремонный, как и он сам.

— ...

Словно набрав в рот песка, А Ён долго сидела неподвижно, не разжимая челюстей, а затем медленно и осторожно начала пережевывать пищу.

Вслед за насыщенным вкусом свиной грудинки во рту приятно раскрылся пряный вкус кунжутного листа.

Как бы ей ни хотелось это отрицать, мясо оказалось вкусным. По-настоящему вкусным. Пожалуй, это было лучшее мясо из всего, что А Ён когда-либо пробовала.

«Может, это из-за того, что я так долго ничего не ела?» — подумала она, но вряд ли дело было только в этом.

Задумавшись, А Ён вдруг осознала: никто и никогда не жарил ей мясо и не кормил с рук ссямом.

А Ён привыкла лишь отдавать, получать для неё было в новинку.

Мужчины, которых привлекала её внешность, поначалу вели себя так, будто готовы были душу за неё отдать, но, столкнувшись с её характером, начинали лишь брать.

С первого взгляда Син А Ён казалась той, кто будет до последнего стоять на своем, но на деле она сдавалась первой.

Она казалась женщиной с высокой самооценкой, но внутри у неё скрывалась лишь глубокая покорность судьбе.

Син А Ён выглядела холодной, словно любила только себя, но на самом деле отчаянно, словно изголодавшись по теплу, жаждала любви и заботы партнера.

Поэтому все мужчины в итоге приходили к одной и той же мысли: «Почему эта женщина постоянно изводит саму себя? Раз она так с собой обращается, значит, и нам можно. Можно относиться к ней как к мусору».

Встречая только таких недалеких мужчин, А Ён больше отдавала, чем получала, и этот сценарий был ей почему-то ближе и понятнее.

Возможно, именно с непривычки она неосознанно отвергала всё, что он ей давал.

За двадцать восемь лет жизни никто ни разу не кормил её ссямом с рук. И тем, кто сделал это впервые, оказался Чан Са Гён. От этого факта А Ён стало невыносимо горько.

Как же я неправильно прожила свою жизнь.

Под тяжестью нахлынувших эмоций она стала жевать заметно медленнее, и в этот момент его сдержанный голос горячо обжег ей ухо:

— Вчера я не собирался причинять тебе боль.

Это было сказано равнодушно, но слова скользили плавно, словно змея, переползающая через каменную ограду. А Ён перестала жевать и растерянно посмотрела на него.

— Не стоило вымещать злость не на том человеке, я повел себя подло и мерзко. Признаю это.

С абсолютно безучастным лицом — будто и не он это только что сказал — Са Гён сворачивал очередной ссям. И вот перед А Ён возник второй в её жизни кунжутный лист с мясом.

— Должно быть, я сильно ранил тебя. Я совершил ошибку.

— ...

— Прошу прощения. Мне жаль.

Вчера её гордость была растоптана, а сердце изранено. Это было явное, неоспоримое насилие. Такое насилие не излечишь словами «прости» или «спасибо».

Но почему эти обычные слова снова так легко задевают её за живое?

Не обманывайся. Ты же знаешь, он мастер пускать пыль в глаза красивыми словами и смазливым лицом. Если бы он не родился чеболем в третьем поколении, точно стал бы первоклассным мошенником.

— Так что он тебе сказал?

Казалось, Са Гён спрашивал о председателе Чан Пан Гиле, но А Ён промолчала. Он, всё так же протягивая ссям, добавил — и это выглядело совершенно сюрреалистичной, нелепой картиной:

— А Ён, когда ты врешь, ты начинаешь быстро моргать. Ты этого не контролируешь. Так что даже не думай снова пытаться меня обмануть и выкладывай всё как есть. Думаешь, я не знаю этого старого хрыча?

Словно прорвало плотину годами сдерживаемой обиды.

Вся эта ярость, которая бурлила в ней и жаждала крови, утихла — и всё это из-за одного ссяма и одного «прости»?

Неужели поэтому я всю жизнь всё терплю? Даже тот, кто причиняет мне боль, может всё исправить одним «прости»?

— ...Остальное было нормально.

А Ён, до этого молчавшая как немая, вдруг разразилась потоком бессвязных слов. Словно прорвало плотину, словно эмоции хлынули через край.

— Вице-президент, вы правда это сказали?

— ...

— ...Вы правда собирались выкинуть меня за границу по своему усмотрению? Даже не спросив меня?

— Да.

Он ответил без малейших колебаний.

— Сказал. Я действительно так и собирался сделать.

— ...

— Хотел тихо выслать тебя из страны. Потому что, честно говоря, ты, А Ён, тоже напрягала меня. Мне казалось, что я смогу вздохнуть спокойно, только если ты окажешься за границей. Ведь Син А Ён — это человек, взявший на себя вину в убийстве вместо моей сестры.

— ...

— И у тебя на руках есть доказательства нашей сделки. Откуда мне знать, что ты не выкинешь что-нибудь у меня за спиной? Как я мог быть уверен?

— ...

— Как ты не доверяешь мне, так и я не доверяю тебе.

— ...

— Уж лучше бы мы остановились на этом. И для тебя, А Ён. И для меня.

— ...

— Я же говорил. Меня постоянно бросает из стороны в сторону. Я хочу продолжать жить с тобой. Чтобы ты была рядом. Хочу заботиться о тебе.

— ...

— И в итоге я запер тебя. Испугался, что ты запаникуешь и сбежишь. Что скроешься. Что исчезнешь там, где я тебя не найду.

— ...

— Раз уж ты всё это выслушала, теперь посмотри мне в глаза и скажи. Кажусь ли я тебе сейчас человеком, который хочет вышвырнуть тебя за границу?

А Ён молча смотрела на него.

Если бы Син А Ён родилась чистым холстом, Чан Са Гён был бы тем самым ужасным человеком, который, без спроса и жалости, размазал бы по ней черную краску, испачкав и порвав её в клочья.

Но потом... в один прекрасный день он собрал бы эти рваные куски, склеил их и поверх черной краски нарисовал бы яркую радугу всеми цветами спектра.

Он приносил ей плохие воспоминания, а потом дарил хорошие, подвергал её ужасным испытаниям, а затем создавал моменты, которые невозможно забыть...

— Я продержал тебя взаперти всего день. И это было невыносимо. Настроение было паршивее некуда. Твой запах стоял в моем кабинете весь день, блядь. До головной боли. Я вообще не мог работать.

— ...

— Хотелось всё нахрен сжечь, но я не мог.

Если сжечь, то исчезнет даже этот твой оставшийся запах...

— Ведь я... слишком хороший человек для таких поступков.

Хороший... человек.

От такой наглости плотно сжатые губы А Ён наконец-то дрогнули, и у неё вырвался тихий смешок.

Вдруг ей вспомнились врезавшиеся в память слова председателя:

«Наш Са Гён от природы слишком наивен. Он совершенно неопытен в отношениях с женщинами».

Наивный Са Гён. Неопытный.

Мужчины в этой семейке... надо признать, те еще фантазеры.

Издав смешок, А Ён поспешно прикрыла рот рукой.

Как бы она ни пыталась скрыть улыбку, как бы ни старалась сохранить серьезное лицо, улыбка упрямо пробивалась сквозь стиснутые губы, и остановить её было невозможно.

Смеялась ли она от радости, была ли это язвительная усмешка, насмешка или просто истерический смешок — неважно, но каждый раз, когда А Ён улыбалась, её глаза превращались в очаровательные полумесяцы. Чан Са Гён, оказавшийся так близко к её улыбающемуся лицу, мгновенно застыл, но А Ён этого даже не заметила.

— ...

Его разум словно отключился, он больше не мог ни о чем думать.

Он просто долго любовался лучезарной улыбкой А Ён. И постепенно в его взгляде начала проступать тень обиды.

Син А Ён — странная женщина с постоянными перепадами настроения.

Хочет умереть, но стоит предложить деньги — покорно идет в тюрьму.

Кажется такой доступной, но предлагаешь переспать — она плачет от обиды.

Думаешь, что она сложная, ищешь к ней подход — она сама прыгает к тебе в объятия.

Решаешь, что она всё-таки доступная, и берешь её тело, когда вздумается.

Но она ни разу не подарила мне ту самую улыбку, которая не стоит и ломаного гроша.

А когда я решил, что улыбка — это уже слишком, и сдался, она вдруг улыбается так красиво, что у меня рвет крышу.

Ответ вроде бы близко, но она — самая сложная загадка.

И я, тот самый прожженный ублюдок, получаю от тебя раны и исцеляюсь благодаря тебе.