Контент удален!

— Господи, да что опять стряслось?

Не успел Леон придумать хоть сколько-нибудь внятное объяснение, как Кай, которого он всё ещё держал за руку, со всех ног побежал к своей матери. И тут же разразился диким рёвом, который ничуть не уступал недавнему плачу Леи:

— Хны-ы-ык, мама-а-а!

— Боже мой, Кай, почему ты плачешь?! Тихо-тихо, что случилось? Кто тебя обидел?

— Он, он меня удари-и-ил! А-а-а-анг!

— Что?!

Леон чисто на инстинктах попытался загородить собой сереброволосого мальчугана, пряча его за свою спину. И он непременно бы так и сделал, если бы Шури, которая уже вовсю качала и успокаивала подбежавшую к ней заплаканную Лею, не уставилась на него требовательным, ждущим объяснений взглядом.

— Э-это... Ну, в общем, дело было так...

— Леди Нюрнберг, а это дитя... кто он вообще такой? — спросила графиня, чьё лицо сейчас выражало крайнее замешательство.

Шури ответила незамедлительно, без малейшей тени сомнения в голосе:

— Это родственник со стороны моей материнской линии. Его отец сейчас вынужден ненадолго...

— Простите меня.

«А этот-то чего опять плакать собрался?» — подумал Леон, осторожно убирая руку и выпрямляясь. Теперь Тео, который стоял с низко опущенной головой и шмыгал носом, был виден как на ладони. На его хрупкие, мелко дрожащие плечи невозможно было смотреть без искренней жалости.

— Простите... Это я виноват...

— Почему ты один извиняешься?! Мама, Кай первый стал говорить моему другу гадости! Он спрашивал про его родителей, а когда узнал, что у него нет мамы, обозвал его бастардом!

Леон был до глубины души растроган такой мощной и преданной мужской дружбой со стороны Михаэля, хотя они были знакомы от силы всего несколько часов. Чего нельзя было сказать о матерях — на их лицах особого восторга не наблюдалось.

— Баст... Кай, ты действительно наговорил такое?

— Хны-ы-ык!.. Не знаю!

— Ах ты негодник!.. И кто только тебя научил таким мерзким словам?! Неужели твой отец дома так выражается?! Боже, ну что за бесстыжий мужчина, честное слово!..

— А-а-а-а-а-анг!

«О-о-о, вот это поворот. Почтим минутой молчания нашего бесстыжего графа».

Глядя на несчастного Кая, который мало того что проиграл битву за внимание друга какому-то пришлому пареньку, так ещё и сполна изведал тяжесть родительской ладони, Леон мысленно перекрестился.

Тем временем Лея уже успокоилась и увлечённо перебирала пальчиками волосы Шури, забавляясь вовсю.

Михаэль, закинув игрушечный меч на плечо с видом победителя, с победным кличем подбежал к Шури и вцепился в подол её платья.

Шури ласково наклонилась, поцеловала сына в лоб и аккуратно передала ему на руки Лею. Михаэль, на удивление ловко удержав сестрёнку обеими ручонками, тут же уселся рядом с Аннабеллой, и эта троица снова дружно принялась за каракули.

— Графиня Хартенштайн, думаю, на этом можно закончить...

— Фух, мне так неловко перед вами, леди Нюрнберг.

— Ну что вы, пустяки. Хотя распускать руки в любом случае было неправильно. Правда ведь, Тео?

Шури мягко улыбнулась и ласково приобняла Тео за плечи. Мальчик, который до этого лишь хлопал заплаканными глазами и заворожённо смотрел на неё, поспешно и послушно закивал головой:

— П-прости, что ударил.

Кай ничего не ответил. Да и не в том он был состоянии, чтобы вести светские беседы, — парень лишь беззвучно шмыгал носом.

— Ох, ладно, нам пора идти. Простите за этот кавардак.

— Ну что вы, дети есть дети, всякое бывает. Приходите к нам ещё. Пока, Кай.

— …До свида-а-ания...

«Ах, какая же у меня всё-таки мама-ангел! — мысленно восхитился Леон. — И нас ведь детстве никто и пальцем трогать не смел!»

Преисполнившись внезапной волной благоговения и сыновней любви, Леон поближе прильнул к своей святой матери. Заметив его сияющую физиономию, Шури удивлённо захлопала глазами:

— И ты хочешь поплакать?

— ...Н-нет, конечно.

***

— Мой сын ушёл домой вместе с кем, ты говоришь?

В словах «мой сын» прозвучал настолько весомый акцент, что Джереми против воли надул губы и пробурчал:

— С сы-ы... Кхм, он подружился с сыном бывшего кронпринца. Я и глазом моргнуть не успел, как они вместе ушли.

— И ты серьёзно думаешь, что я в это поверю?

— ...Да если Михаэль упрётся, его никто в жизни не переупрямит. Что я, по-твоему, должен был сделать?

— Ну, тут ты прав, этого не отнять.

В полуденных лучах солнца императорский дворец выглядел великолепно. Разглядывая цветущую сакуру в саду, где ещё утром его младший брат-ботаник валялся без чувств, Джереми от скуки принялся легонько давить ладонью на голову стоявшей рядом сторожевой собаки.

Пёс, до этого сидевший с величественным видом и мирно вилявший хвостом, свирепо покосился на него, словно спрашивая: «Ты чего нарываешься?». Царь зверей предпочёл этот взгляд проигнорировать и неловко кашлянул:

— Я сам чуть дара речи не лишился. Кто бы мог подумать.

— Надо же. И сколько ему?

— В это воскресенье стукнет семь.

— Похоже, стоило сослать его в Нуэву, как он тут же времени зря терять не стал.

— И не говори. Весь в... Тск, яблоко от яблони, как говорится...

— И Михаэль сам захотел забрать его к нам?

— Да. Сказал, что они вместе пообедают или вроде того. Видать, приглянулся он ему.

— Вот как?.. Это необычно.

Похоже, даже Нора прекрасно осознавал, насколько колючим и недоверчивым рос его сын. Точнее, мальчик был скорее диковатым и сторонился чужаков, так что его внезапное дружелюбие к незнакомому ребёнку действительно удивляло.

— Судя по всему, мать мальчика была далеко не голубых кровей. Ну, это и так понятно...

— Да уж, очевиднее некуда. Если бы люди знали, сколько таких непризнанных бастардов с имперской кровью бегает по Нуэве или Хаспаве, они бы в обморок попадали.

— Я бы предпочёл избавить себя от этих подробностей. Чёрт дери, лучше бы государственными делами с таким рвением занимался. Но вообще, малец показался мне вполне приличным. Не похож на избалованного выскочку...

— Хм, обманчивая благопристойность — это базовое генетическое свойство всех Бисмарков, — с намёком пробормотал Нора, присаживаясь на корточки и принимаясь гладить собаку.

Джереми немного помялся, но всё же негромко спросил:

— Ты ведь не против?..

— Против чего?

— Ну, того, что Михаэль подружился с ним. Всё равно ведь через пару дней они расстанутся...

— Ну, погрустит немного, что поделать. Останься этот ребёнок здесь, он бы быстро навидался таких вещей, которые детям видеть точно не стоит.

Джереми имел в виду совсем другое, но спорить не стал — доля истины в словах друга определённо была.

Отмечая про себя, что их разговоры каждый раз уходят куда-то не в ту степь, Джереми с досадой наморщил лоб.

— И всё же, с какими такими мыслями этот ублюдок умудрился так беспардонно бросить мальчишку прямо здесь? Ума не приложу.

— Наверное, хочет выбить для него какой-нибудь статус, — ответил Нора.

— Что?

— Он ведь бастард. Раз уж Теобальд решил признать его своим сыном, у него не было другого выхода, кроме как для начала отправить ребёнка в императорский дворец. Понятно, что титул члена императорской семьи мальчику не светит, но если Его Величество пожалует ему хотя бы какой-нибудь незначительный статус, паренёк сможет жить там, у себя, вполне безбедно и без лишних косых взглядов.

— Неужели он действительно ради этого всё затеял? С трудом верится, чтобы у этого ублюдка вдруг проснулись подобные чувства...

— Кто знает. Может, у него и правда проснулась отцовская любовь. Ну или он просто решил припрятать его на будущее как козырь в рукаве.

Джереми и сам не верил, что думает об этом, но поймал себя на мысли, что искренне надеется на первый вариант. Заметив выражение его лица, Нора едва заметно улыбнулся.

— Чужая душа — потёмки. Никогда не знаешь, как всё обернётся.

— ...У тебя порой паршивая привычка с самым невозмутимым видом озвучивать жуткие вещи.

— А у тебя — паршивая привычка вечно хотеть оставаться на залитой солнцем стороне. Сразу видно — наивный кот. Знал бы ты, сколько сил уходит на то, чтобы оберегать этот твой идеализм. Моя «паршивая привычка», между прочим, прогрессирует исключительно из-за тебя.

— Это кто тут бестолковый?! Слышь, ты... Да я вообще-то очень даже умный!

— Сообразительности тебе не занимать, да и дураком тебя не назовёшь, вот только ты на дух не переносишь грязные проблемы и предпочитаешь просто закрывать на них глаза. В этом плане у Леона таланта побольше будет.

— Я рыцарь, а не интриган.

— А я, по-твоему, интриган, значит?

Чувствуя, что аргументы иссякли, Джереми поспешил перевести стрелки:

— Кстати, о талантах. Представляешь, этот наш гениальный Леон сегодня с самого утра валялся без чувств прямо посреди сада.

— ...Да ладно?

— Ага. Похоже, обряд посвящения у них прошёл с грандиозным размахом.

— М-да, позорище для львиного семейства.

— И не говори. Вот уж эти зубрилы, вечно с ними так...

Оба друга на какое-то время с явным удовольствием дружно поиронизировали над излишне исполнительным интеллектуалом, но затем лица обоих одновременно сделались серьёзными.

— Ладно, капитан, я, пожалуй, пойду домой пораньше.

— Что? С чего вдруг так рано?

— Раз уж у меня дома объявился незнакомый гость, мой долг как главы семьи — вернуться пораньше.

— Тоже мне гость, это ведь всего лишь ребёнок...

— Вот именно. Я переживаю, как бы он не стал обузой для Шури. К тому же там сейчас Аннабелла, да ещё и Леон припёрся, как ты говоришь.

— Слышь, Леону вообще-то двадцать три года, на минуточку.

— А тебе двадцать семь годиков. А Элиас...

— Ты что, нас всех сейчас к детям приравнял?!

— Если не хочешь, чтобы к тебе относились как к ребёнку, давно бы уже женился.

Джереми хотел было возразить, что если судить по такой логике, то рано женившийся Элиас должен быть верхом зрелости (что звучит как абсурд), но вместо этого лишь покраснел и забормотал:

— Д-да женюсь я! Вот увидишь, уже совсем скоро...

— Твоё «совсем скоро» мне уже поперёк горла стоит. Ну и чего ты резину тянешь? Удивительно, как тебя до сих пор не бросили. Или вы просто не так уж сильно нравитесь друг другу?

— Д-да нравится мне она! То есть, люблю я её, ясно тебе?! Да мы друг без друга...

— Ну и почему ты тогда топчешься на месте?

Каждый раз, когда заходила речь об этом, Джереми чувствовал, как у него в голове всё словно белеет, и с этим ничего нельзя было поделать.

Он закусил губу и уставился на равнодушную физиономию друга таким взглядом, будто готов был сожрать его живьём.

— Да что ты вообще понимаешь в моих чувствах?

— Опять решил в загадки поиграть?

— Нет, я серьёзно, чёрт возьми!..

— Да что тогда?! В чём, черт дери, проблема?! Какого хрена у тебя столько психологических заскоков, придурок?!

— У кого тут заскоки?! Да я обладатель абсолютно здорового тела и духа!

— Ладно, хватит. Забудь.

Нора с донельзя утомлённым видом причмокнул языком и уже собирался было резко развернуться, как вдруг Джереми, опередив сторожевого пса (который, видимо, признав в герцоге родственную собачью душу, вознамерился покорно следовать за ним), шагнул вперёд и прорычал:

— Просто мне страшно!

Что это ещё за бред? Нора обернулся с выражением крайнего недоумения на лице, и его взору предстала весьма жалкая картина: его широкоплечий друг стоял, беспомощно опустив плечи.

— Неужели существует что-то, чего ты боишься?

— ...Да.

— Что? Не слышу, говори громче.

— ...Мне страшно, что я стану точно таким же, как наш отец.

В воздухе повисла тяжёлая тишина. Под пристальным, буквально ошеломлённым взглядом застывшего Норы, Джереми неловко поднял руку и с силой потёр глаза.

— Разумеется, это вовсе не значит, что я до сих пор питаю глупые юношеские иллюзии. Я сейчас совершенно не о тех чувствах говорю...

— ...

— Просто во мне ведь течёт та же самая кровь.

— ...

— Вдруг я, сам того не замечая, причиню ей боль? Или однажды сделаю больно собственному ребёнку...

Чувства, которые он когда-то питал в далёком детстве, давно превратились в блёклые воспоминания. Дело было совсем не в этом. И уж точно не в банальной неуверенности в собственных чувствах.

Возможно, виной тому был слишком наглядный и детальный пример плохих сценариев, включая его собственного отца. А может, это был просто его внутренний перфекционизм.

Джереми не мог представить себя создание семьи с кем-либо, кроме Дайан. 

Даже те люди, которые казались окружающим абсолютным идеалом, в итоге совершали такие ужасные вещи. Где гарантия, что он сам однажды не превратится в такого же монстра? Как бы сильно он ни старался жить сегодняшним днём и доверять своим нынешним чувствам, этот подсознательный страх то и дело разевал пасть, готовый поглотить его целиком.

Может, для него вообще лучше на всю жизнь остаться холостяком? Пока Джереми прокручивал в голове эти безрадостные мысли, Нора, который всё это время молча разглядывал друга, наконец нарушил молчание:

— Ах ты паршивец, а я-то думал, ты вообще живёшь и ни о чём не паришься...

— Эй ты!!!

— Вы чего здесь опять ссоритесь?