Контент удален!

— Ну, раз его собственный сын выкинул такое, Его Величество, должно быть, и сам в шоке.

— Оно-то так, но это всё равно возмутительно. Оставлять всё как есть и спускать на тормозах дело, которое в будущем может обернуться бог весть какими последствиями — это в корне неправильно.

— Тут я с тобой полностью согласна. Но если отбросить политику, что ты сам об этом думаешь?

— Ты про что?

— Наш Михаэль, судя по всему, очень проникся к нему. Что ты думаешь на этот счёт?

Если честно, Нора вообще не испытывал по этому поводу никаких особых чувств. Когда он впервые услышал, что это бастард Теобальда, у него лишь промелькнула циничная мысль о том, что человек, когда-то столь маниакально следивший за своей безупречной репутацией, теперь окончательно опустился на дно. Но на этом всё.

Разве что его немного удивило, как легко их привередливый Михаэль сошёлся с незнакомым мальчиком.

Разложив свои мысли по полочкам, Нора немного помялся, почесал затылок и наконец ответил:

— Начнём с того, что нынешний состав нашей компании в принципе очень далёк от моих идеальных предпочтений.

— И каков же твой «идеальный состав»?

— Ты. Я. И снова ты. И я?..

Нора широко растопырил свою огромную ладонь и с максимально серьёзным видом принялся загибать пальцы.

Шури тихонько вздохнула. Затем она обвила руками его шею, крепко прижалась к нему и уткнулась головой в его плечо.

— Вообще-то я и сама в последнее время всё чаще думаю о том, что нам двоим стоит взять отпуск.

— Не просто стоит, а критически необходимо. Начнём с того, что ты в последнее время выглядишь очень уставшей.

— И это единственная причина?

— Мои эгоистичные мотивы, конечно, преобладают, — прошептал Нора. Он крепче перехватил Шури, прижимая её хрупкое тело вплотную к себе, и зарылся лицом в её шею.

— Нора, ты правда в порядке?

— Ты хочешь, чтобы я разложил по полочкам, какие сложные политические расчёты и противоречивые чувства пронеслись в моей голове в тот момент, когда я увидел мальчишку, как две капли воды похожего на моего злейшего врага? Боюсь, мне нечего тебе сказать — у меня в голове не было ровным счётом ничего. Я далеко не такой благородный и великодушный человек, как ты. Пока я ехал из дворца, приструнив императора, меня всю дорогу занимала лишь одна мысль: уступит ли мне сегодня ночью Лея её маму или опять устроит бунт.

— И кто тут ещё у нас великодушный, — Шури, не снимая руки с шеи мужа, принялась ласково гладить его по голове другой рукой. На её губах играла снисходительная улыбка. — Раз уж ты так сильно переживаешь за наши ночи, у тебя, я смотрю, ещё полно сил, несмотря на всю усталость?

— Это совершенно разные вещи... Кхм, я просто морально истощён из-за нашего старшенького. С каждым годом он становится всё невыносимее. О боже, надо поскорее его женить и сбагрить с рук...

— Ах, точно. Вы поговорили об этом? Я не понимаю, собираются они жениться или нет. Сколько ни намекай, ни одного ответа не получила.

— Придёт время — сами разберутся. Он всегда был тугодумом. Он демонстрирует поразительную стабильность в своей неторопливости ещё с нашей первой встречи.

— Надеюсь, он не откладывает всё только потому, что никак не может придумать какое-нибудь грандиозное предложение руки и сердца?

— Знаешь, а вот эта версия звучит очень даже правдоподобно.

Конечно, едва ли причина крылась именно в этом, но, так или иначе, в одном можно было не сомневаться: Джереми и Дайан искренне любили друг друга, а это уже было огромным облегчением.

По сравнению с тем, что было раньше, это огромный шаг вперёд... Пока Шури думала об этом, перед её глазами на мгновение пронеслась череда былых образов.

Почти стёршиеся из памяти картины прошлого — того самого прошлого, которое она оставила в другой жизни, до возвращения назад.

Если бы она тогда не вернулась, если бы тот мир продолжил существовать так, как был, империя до сих пор была бы под властью старой церкви, Теобальд всё так же оставался бы кронпринцем, а все те дети, что сейчас шумят на нижнем этаже, никогда бы не появились на свет. Ни Михаэль, ни Аннабелла, ни Лея, ни Тео. Никто из них.

Какое счастье, что она вернулась. И для неё, и для Норы. Ведь иначе они бы никогда не встретили друг друга и не обрели этих детей. И никогда бы не стали по-настоящему единой, настоящей семьей.

— ...Нора.

— Да?

— Я собираюсь лично поговорить с Его Величеством и настоятельно потребовать для тебя долгосрочный отпуск. Что думаешь?

Нора ничего не ответил на предложение женщины, которая фактически являлась фигурой номер один в иерархии империи. Вместо этого он лишь прильнул губами к её обнажённому плечу, чуть ниже шеи.

***

Возможно, благодаря отсутствию Элиаса, ужин прошёл в относительно мирной обстановке, после чего пришло время Тео возвращаться во дворец.

Для бастарда бывшего кронпринца, который на прощание тепло махал рукой Михаэлю, кричавшему: «Ещё увидимся!», это странное приключение, судя по всему, подошло к концу. Через несколько дней он уедет в Нуэву и останется там навсегда.

— Пока.

— Пока! Обязательно ещё поиграем!

Михаэль, которому явно было очень жаль расставаться с новым другом, вовсю тёр заспанные глаза, но продолжал без устали махать рукой.

Присевшая позади него Шури, придерживая сына одной рукой, мягко улыбнулась Тео, который неловко махал им в ответ из экипажа.

— Доброго пути, малыш. Пока ты во дворце, если захочешь поиграть с Михаэлем — двери нашего дома всегда для тебя открыты.

— Да... Спасибо, — пробормотал Тео, заворожённо глядя на Шури снизу вверх.

Нора тоже вполне дружелюбно помахал ему рукой и напутствовал:

— И кстати, не корми того солдатика слишком усердно орехами. Он у нас уже пару раз ломался из-за этого.

— А... Хорошо. Я понял.

Мальчик воспринял эту шутку со всей серьёзностью и усердно закивал, преданно блестя глазами. Раз Михаэль подарил ему вещь, которой так сильно дорожил, значит, новый друг действительно пришёлся ему по сердцу.

«Да уж, детская душа — потёмки», — мысленно подивился Джереми. В этот момент Леон, который молча стоял рядом и весь вечер, словно ястреб, переводил взгляд то на семейство герцога, то на сына бывшего кронпринца, вдруг заговорщически прошептал ему на ухо:

— Хм-м, кажется, я понял, почему Михаэль так добр к этому карапузу.

Когда этот самопровозглашённый великий детектив начинает зловеще шептать над ухом — это всегда выглядит жутко комично. Неужели он просто приревновал? Неужели Леон скоро, по примеру одного небезызвестного персонажа, начнёт на каждом шагу ныть о дискриминации и ущемлении прав?

Позабавленный этими мыслями, Джереми тут же включил свой фирменный язвительный тон:

— Охо-о, ну и почему же?

— Я сейчас абсолютно серьёзно, между прочим.

— Да то, что ты у нас всегда серьёзен, и так все знают. Ну и какую же истину ты узрел, о мудрейший?

Леон постарался проигнорировать язвительные нотки в голосе Джереми и ответил: 

— Он похож на маму. 

— ...Что? 

— Да я к тому, что они так сидели все вместе рядышком, и это прямо бросилось в глаза. Разрез глаз, что ли... Ну правда, тебе не кажется, что он похож на неё? Если бы мне сказали, что это какой-нибудь мамин родственник по материнской линии, я бы безоговорочно поверил. 

«Конечно, это вовсе не значит, что бывший кронпринц похож на нашу маму», — поспешно добавил Леон, почесывая переносицу.

Джереми в ответ лишь промолчал. Если вспомнить, кто родная бабушка этого мальчика, то слова брата не были такими уж абсурдными. И всё же ему стоило огромных усилий подавить вертящиеся на кончике языка отборные ругательства, которые младший запомнил бы на всю жизнь. К счастью, в этот момент Дайан вовремя отвлекла его внимание: 

— Джереми. Мне больно. 

— ...Ой, прости.

Похоже, он сам того не замечая слишком сильно сжал руку своей возлюбленной. Джереми торопливо извинился и ослабил хватку. Дайан пристально посмотрела ему в глаза: 

— Ты в порядке? 

В её голосе послышались нотки искренней тревоги. Джереми лишь кивнул и, словно ребёнок, снова сжал её ладонь. На этот раз очень нежно, чтобы не причинить боли.

* * *

После столь изнурительного обряда посвящения первый выход на работу неизбежно сопровождается жгучим чувством неловкости и стыда. И всё же, раз посвящение благополучно осталось позади, отныне они с коллегами официально стали соратниками в одной лодке. 

Движимый этой наивной мыслью, Леон бодро и воодушевлённо отправился на свою первую службу. Однако стоило ему переступить порог императорского дворца, как его тут же накрыла волна громогласного хохота.

— Кха-ха-ха-ха! 

— Пу-ха-ха-ха-ха!

Сказать, что атмосфера во дворце была специфической — ничего не сказать. Складывалось ощущение, что не только чиновники из администрации, но даже гвардейцы, то и дело попадавшиеся навстречу в бескрайних коридорах, поголовно едва сдерживали ехидные смешки. Похоже, слухи о том, какое зрелищное шоу устроил главный интеллектуал Нойванштайна на своём первом в жизни посвящении, уже разлетелись со скоростью пожара.

Леон, совершенно не привыкший быть всеобщим посмешищем, тут же помчался прямиком к капитану гвардии и по совместительству прославленному Льву Нойванштайна, чтобы излить ему всю свою боль и ущемлённое достоинство. Однако Джереми, приложивший непосредственную руку к столь стремительному распространению этих самых слухов, лишь с издевательской ухмылкой выдал дежурное: «Добро пожаловать в императорский дворец».

В итоге Леон не выдержал и вспылил, что было на него совсем не похоже: 

— Да что ты за брат-то такой?! Твой родной младший брат теперь рискует до конца дней остаться всеобщим посмешищем во всём дворце! 

— И что мне, по-твоему, делать? Пойти пригрозить им, чтобы не смели дразнить моего братишку? Это же еще больше стыдно. 

— Я тебе что, ребёнок, чтобы клянчить о таких детских угрозах?! Как капитан гвардии, ты обязан внушать своим подчинённым, чтобы они не тратили силы на всякую ерунду, а всегда держали разум и тело в строжайшем тонусе! 

— Ишь ты, как запел. А ты посмотри на это с другой стороны. Это же насколько у людей должна быть серая и монотонная жизнь, если их так сильно развеселила подобная мелочь? Всем нужна какая-то разрядка, от этого и продуктивность труда растёт.

Осознав, что Джереми ставит развлечение коллег выше слез родного брата, Леон ощутил укол такого острого предательства, что впервые в жизни поймал себя на неожиданной мысли: он скучает по Элиасу. Надо же, дожить до того, чтобы тосковать по Элиасу. 

Будь здесь Элиас, он, конечно, точно так же посмеялся бы над ним, но потом обязательно пошёл бы качать права и устраивать разборки в стиле: «Да как эти плебеи посмели сделать из моего брата посмешище?! Они нас совсем за дураков держат?!». 

Пусть, как выразился Джереми, это было бы стыднее, но прямо сейчас Леон не имел ничего против этого.

— Брат, скажи честно. Это ведь ты растрепал всем, что я после этого проклятого посвящения валялся без чувств прямо посреди дворцового двора?

— Да о чём ты вообще говоришь? К тому же, раз всем так весело, почему бы тебе просто не отнестись к этому с юмором и не отпустить ситуацию? Вот вечно ты ко всему относишься слишком серьёзно, в этом твоя главная беда. 

— Вот видишь, точно ты! Чёрт возьми, ну что за брат?! Я всё маме расскажу! 

— Да не я это, говорю тебе! 

— Да ты, точно ты!!!

После столь ожесточённой словесной перепалки Джереми в конце концов пришлось пообещать, что он приструнит гвардейцев и велит им впредь не ухмыляться при виде Леона. 

Разумеется, это было обещание, которое никто не собирался выполнять.

«Любезные мои соратники! Мой прилежный братец знатно разозлился, так что в ближайшее время вообще не стесняйтесь и ржите над ним вовсю. Пу-ха-ха-ха!» 

«Ха-ха-ха, вот это мы понимаем — истинный Лев Нойванштайна!»

По всем канонам, долг надёжного старшего сына — попытаться надёжно похоронить первый позорный инцидент своего примерного младшего брата-интеллектуала. Но, как это часто бывает между братьями, Джереми был из тех людей, кто с радостью готов пожертвовать собственным покоем ради страданий брата. К тому же, когда ещё представится такой шикарный повод?

Таким образом, следующие несколько дней текли для Леона в краске смущения, а для Джереми — в абсолютном восторге. Если бы посреди этой недели не раздался странный вызов от императора, для Джереми, возможно, эти дни были приятными.

* * *

— ...Пропал? Что, во имя всего святого, это значит, Ваше Величество? 

— То и значит. Я велел приготовить его к отправке завтра рано утром, но мне доложили, что он исчез.

В суровом тоне императора Максимилиана сквозило что-то похожее на горькое сожаление, а потому и голос Джереми мгновенно стал предельно серьёзным: 

— Но как маленький ребёнок умудрился обвести вокруг пальца взрослых, крепких слуг и исчезнуть так, что никто ни сном ни духом? 

— Откуда мне знать, как ему это удалось? 

— …Прошу прощения. Я просто подумал, вдруг он где-то спрятался и играет в прятки… Как давно его не могут найти? 

— Примерно с полудня.

Услышав это, Джереми невольно окинул правителя укоризненным взглядом: 

— Прошло уже полдня? Ребёнок пропал полдня назад, и вы сообщаете мне об этом только сейчас? 

— Как и ты, я сперва подумал, что он просто играет в прятки. Был уверен, что он скоро вернётся, но, судя по тому, что от него до сих пор нет никаких вестей, мальчик, должно быть, забрел куда-то не туда и заблудился.

Император отвечал нарочито небрежно, поглаживая бороду, однако в его низком голосе всё равно отчётливо улавливалось странное, едва заметное беспокойство. И бог весть, переживал ли он за самого ребёнка или просто опасался очередных непредвиденных осложнений.