— В конце концов, кочевники не ведают стыда. Они могут в любой момент сорваться с места, не неся ни за что ответственности.

Так говорила кормилица. У тех, кто осел на одном месте, есть то, что нужно защищать, а у тех, кто может уйти в любой момент — нет. Они эгоистичны и думают только о себе. Именно поэтому мать близнецов с легкостью променяла их на деньги и сбежала.

Кормилица умерла еще до того, как близняшки покинули Акиле. До последнего вздоха она беспокоилась о них и проклинала их мать. Но Нинетт никогда не ненавидела кормилицу за эти злые слова о своей матери. И дело было не только в привязанности, сформировавшейся с детства.

Каждый раз, когда кормилица заводила речь о матери, Нинетт чувствовала в ее словах жгучую смесь любви и ненависти.

— Быть счастливым — это прекрасно... Но стремиться к этому ценой боли других — неправильно.

Никто так и не рассказал Нинетт о том, насколько глубокой была связь между матерью и кормилицей. Она могла лишь строить догадки, основываясь на том, какой помнила кормилицу. По ее бессознательным вспышкам тоски и обиды можно было понять, что когда-то она преданно служила матери близняшек во время ее пребывания в Крентии и была тем человеком, который помогал ей освоиться.

Выслушав ответ Нинетт, Корнелли замолчала, на губах ее играла странная улыбка. А затем она мягко спросила:

— Вас в последнее время что-то тревожит?

— Нет.

Твердый ответ вырвался так быстро, что прозвучал неестественно. Корнелли прищурилась:

— Знаете что?

Откинувшись на спинку стула, она произнесла со вздохом:

— Леди Роузмонд похожа на изящную фарфоровую куклу.

Сравнение было донельзя банальным. Нинетт слышала это так часто, что оно уже не вызывало у нее никаких эмоций.

Но следующие слова были совсем иными.

— Все обращаются с вами так, словно вы вот-вот рассыплетесь в прах от малейшего движения. Возможно, поэтому и вы сами не решаетесь действовать. Боитесь, что любое движение разобьет вас вдребезги?

Услышав слова, в которых сквозило отношение к ней как к ребенку, никогда не покидавшему сад, Нинетт нахмурилась. Она редко выходила из дома не из-за страха, а потому что не видела в этом необходимости. К тому же, по натуре ей нравилось спокойно проводить время в особняке. Конечно, иногда было скучновато, но, если выбирать между тем, чтобы терпеть чужие взгляды и сплетни, и мирной скукой, она выбирала второе.

— Я не просто сижу взаперти в особняке. Недавно я была на улице для простолюдинов за пределами столицы.

— Ха-ха-ха!

Она возразила вполне серьезно, но в ответ услышала лишь звонкий смех.

— И это для вас грандиозное приключение, леди?

В ее смехе не было насмешки, голос звучал скорее по-детски невинно. Но Нинетт все равно почувствовала запоздалый стыд. Только поддавшись импульсу и ответив, она осознала, что говорит с бывшей кочевницей, которая пересекала границы стран. Для Корнелли вылазка Нинетт, должно быть, выглядела как обычная прогулка по саду.

Слегка приоткрыв губы, Нинетт ответила уже более мягким тоном:

— Обычные леди редко туда заглядывают.

— Пусть разница в статусе между мной и леди огромна, но ног-то у нас по две. Так что я могу пойти туда же, куда и вы, и наоборот. Леди тоже может отправиться туда, куда могу я.

Нинетт недовольно поджала губы. Наблюдая за ней с нежностью, как за капризным ребенком, Корнелли сказала ласковым тоном:

— Раз уж вы так радуетесь, лишь переступив городские стены, мне захотелось показать вам мир побольше.

Взгляд Корнелли переместился к большому окну.

— Пока не увидишь, не узнаешь, какие бескрайние луга раскинулись за границей, или какие там острые заснеженные вершины, или насколько необъятен океан.

Глаза Корнелли были устремлены в пустоту, словно она заново переживала те виды, о которых говорила.

— Можете себе представить башни, пронзающие облака? Или Папскую базилику, всю украшенную тончайшими скульптурами ангелов? А доводилось ли вам видеть гигантские виноградники со спелыми гроздьями?

Некоторые из этих вещей Нинетт видела в книжных иллюстрациях. Но не более того.

Прикусив губу, Нинетт сказала сдавленным голосом:

— Сколько аристократок в своей жизни видят подобные пейзажи?

Возможно, некоторые из них владели поместьями с такими видами. Однако большинство девушек не тратило время на долгие поездки. Тем более, многие ли из них отправились бы в путь специально ради тех пейзажей, о которых рассказывала Корнелли?

Но, с другой стороны, такие люди могли существовать. Ведь даже в Нинетт слова Корнелли пробудили любопытство.

Башни, уходящие в небо, белоснежные горы, бескрайнее море и виноградники, полные сладких ароматов... Звучало куда интереснее общения с людьми. Возможно, опыт прогулки по незнакомой улице простолюдинов сыграл свою роль: Нинетт стало любопытно, насколько захватывающими могут быть новые впечатления в новых местах.

Конечно, то, о чем говорила Корнелли, нельзя было сравнить с ее недавней вылазкой в сопровождении Сабина. Если бы Нинетт захотела посетить даже близлежащую винодельню, за ней потянулась бы свита из десятков охранников и служанок. Какая уж там радость от созерцания, если они только навлекут на себя гнев работников фермы, заявившись туда такой толпой.

— Будущее наступает лишь для тех, кто его желает.

Если бы она отказалась от желаемого будущего, всем вокруг стало бы легче.

— Когда фарфоровая кукла разбивается, ее осколки могут ранить окружающих.

Если бы она была простолюдинкой, или, на худой конец, не леди из семьи Роузмонд. Но такие фантазии бессмысленны, поэтому она даже не пыталась их развивать. Нинетт была одним из «запланированных» детей маркиза Роузмонда, и из всех она смогла выжить и стать членом семьи. Рожденная без права на нормальную жизнь, как она могла надеяться на спокойную судьбу?

Даже нынешняя ситуация подтверждает это. Ее неловкое поведение из-за безответной любви к Сабину только создает проблемы.

— Резаться и колоться — это больно.

Нинетт знала. Единственная проблема — ее чувства к Сабину. Она не могла отпустить их, поэтому не хотела подчиняться воле Кассандры, раздражала Сабина, холодно отвергала Ангельта и металась из стороны в сторону, не в силах закрепить свое положение в семье. Если бы она просто сдалась и выбрала кого-то — Ангельта или принца, — всё разрешилось бы куда проще и чище.

Что такого в этом браке? Как говорила Кассандра, Ангельт Фойли — не самый плохой вариант.

Но, размышляя об этом, она в итоге снова начинала сокрушаться о своей глупости: питая чувства к Сабину, она обманула его, вступила с ним в связь, а теперь трясется от страха, что правда выплывет наружу. Словно всё пошло наперекосяк из-за того, что у нее появилась собственная воля и мысли. Было нелепо осознавать причину и при этом ничего не предпринимать, чтобы всё исправить.

Мысли о Сабине напомнили ей о нерешенном деле, и настроение упало.

Судя по тому, что от Сабина до сих пор не было вестей, он, вероятно, тоже решил забыть о тех ночах. Так стоит ли ей поднимать эту тему из-за своих страхов? Если Сабин, узнав правду, доложит Кассандре, это лишь добавит беременной сестре лишних переживаний. Возможно, лучший выбор — промолчать и сделать вид, что ничего не было.

Ведь слова, однажды произнесенные вслух, может услышать кто угодно. Что, если маркиз Роузмонд узнает? Он, всегда так консервативно опекавший Нинетт, непременно захочет докопаться до истины. И, расследуя связь Нинетт и Сабина, он неизбежно выйдет на тайные махинации Кассандры.

— Хватит нести эту наивную чушь, Нинетт.

...Всё наладится, если только она возьмет себя в руки.

Но почему же она не может?

Корнелли, наблюдавшая за угрюмо замолчавшей Нинетт, медленно заговорила:

— Кажется, я понимаю, почему мадам Маржолен прячет леди.

— Кассандра не прячет меня, она меня защищает.

На поправку Нинетт Корнелли лишь легко рассмеялась.

— Я бы на ее месте поступила так же. Ревность к самому близкому родственнику — самое уродливое и мучительное чувство. Лучше вообще не создавать ситуаций, в которых оно может возникнуть.

Кассандра ревнует к ней? Нинетт сочла это полнейшим абсурдом. Корнелли несла такую чушь только потому, что не была знакома с Кассандрой лично. Если бы она поговорила с ней хоть день, то поняла бы, что это невозможно.

— Но всё равно... как жаль вашу душу, леди.

Несмотря на внутреннее несогласие, Нинетт продолжала прислушиваться к словам Корнелли.

— Вы могли бы сиять гораздо ярче.

Это сожаление Корнелли оставило после себя странное, глубокое эхо.