— В любом случае, после того случая с Морой... я решил, что не стану таким, как отец. Что бы ни случилось, я не хотел связываться с этим грязным миром.

Потому что он узнал, что место, где работала Мора, было одним из многочисленных борделей, контролируемых его отцом.

Конечно, Теодоро в целом уважал отца.

Те блага, которыми он пользовался. Например, люди, которые никогда в жизни его не видели, но стоило лишь назвать имя отца, как они становились до крайности любезными. Ночные улицы, которые, где бы он ни бродил, не представляли для него никакой угрозы. Жизнь, в которой он никогда не знал ни в чем нужды.

Он понимал, что всем этим, далеко не само собой разумеющимся, он обязан отцу.

Но это не означало, что он мог даже помыслить о том, чтобы пойти по его стопам.

Лилия, молча слушавшая его рассказ, задумалась об этом парадоксе.

Мальчик, который когда-то впал в отчаяние, увидев изнанку преступного мира, теперь сам стал андербоссом мафиозной организации.

Теодоро и сам не мог этого не понимать, поэтому в его глазах промелькнула тень горькой самоиронии.

— Наверное, если бы я тогдашний увидел себя нынешнего, то содрогнулся бы от отвращения. Может, даже сказал бы, что лучше умереть, чем повзрослеть и стать таким.

— .......

— Но тот мальчишка не понял бы. Не понял бы, каково это — когда в итоге ты даже умереть не можешь.

Лилия слегка прищурилась. Она не до конца поняла смысл его слов.

Она бросила на него вопросительный взгляд, но, как и ожидалось, внятных объяснений не последовало...

Хронология рассказа внезапно перескочила на несколько лет вперед, в послевоенное время.

— Примерно через четыре года после этого мама вернулась в Демеси.

Сразу после окончания войны, в 1945 году. Теодоро тогда было около двенадцати лет.

Серена оставила деревенскую жизнь и вернулась в город.

Ее состояние лишь улучшилось, но о полном выздоровлении речи не шло. Поэтому, живя в Демеси, она регулярно ездила на свою родину, остров Павона, чтобы поправить здоровье.

Для нее это было гораздо лучшим убежищем, чем чужая, незнакомая глушь.

К тому же долгая война наконец-то закончилась. На острове Павона, который был зоной ожесточенных боев, воцарился мир, и она могла спокойно отдыхать там.

И Теодоро устроил истерику, требуя, чтобы ему позволили поехать с матерью.

— К тому времени я так и оставался изгоем и в своей компании, и в школе.

Он постоянно прогуливал занятия. Но и с друзьями он не тусовался, поэтому Теодоро упрямо настаивал на том, чтобы покинуть Демеси, к которому не питал ни малейшей привязанности, и отправиться на Павону.

У Витторио, вероятно, тоже не было другого выхода.

Очевидно, он рассудил, что уж лучше оставить сына при Серене, чем позволить ему расти таким угрюмым.

Так Демеси превратился для них в некое подобие курортного города, куда они с матерью изредка приезжали во время отпуска, чтобы увидеться с остальной семьей.

— ...Это было счастливое время. У меня с этим городом связано мало хороших воспоминаний, но те немногие появились именно тогда.

Пробормотав это, Теодоро вдруг посмотрел Лилии прямо в глаза.

— Ты знаешь, когда был открыт бар De Lucia?

Этот неожиданный вопрос слегка сбил ее с толку, но... судя по ходу его рассказа, Лилия без труда догадалась о правильном ответе.

— Значит, он... существует еще с тех времен.

Она всегда замечала, что внутри бара ясно чувствуется отпечаток времени, но кто бы мог подумать, что он был открыт целых двадцать лет назад.

Это заставило ее взглянуть на бар совершенно по-новому.

— В то время это место называлось бар «Грейс». Это был джаз-бар, открытый супружеской парой, которые раньше были шпионами далеко отсюда, в Аинкле и Милане, а затем эмигрировали в Викторию.

— И то, что он стал нынешним баром De Lucia...

— Я сменил вывеску после того, как выкупил его. Это девичья фамилия моей матери. Серена Де Лючия.

— Ах...

— Что-то я разболтался.

De Lucia — это было имя его матери...

Внезапно сердце болезненно сжалось.

То, что в баре постоянно играли старые песни, и то, что он не стал менять обветшалый интерьер — всё это было сделано для того, чтобы сохранить то самое время в неприкосновенности?

Пока она была погружена в свои мысли, до нее донесся его приглушенный голос, словно он рассказывал сон.

— Когда мы возвращались с Павоны в Викторию, наша семья всегда ужинала в этом баре, наслаждаясь музыкой.

— .......

— Говорят, память склонна приукрашивать прошлое, но я помню, что тогда чувствовал себя по-настоящему счастливым.

И Лилия поняла, что её догадка была верной.

В том самом месте, которое теперь стало баром De Lucia, Теодоро, опрокидывая бокал за бокалом, вновь и вновь возвращался к своим старым воспоминаниям.

Тем временем Теодоро, видимо, испытав лишь горечь от нахлынувших воспоминаний, молча уставился в пол.

Как и всегда в его жизни, счастье было лишь мимолетным гостем.

1949 год. Случилось то, что потрясло до основания жизнь шестнадцатилетнего юноши.

— ...Я не знаю, когда именно это началось. Я не хотел проявлять ни малейшего интереса к делам отца и даже не пытался прислушиваться к слухам.

Рассказ снова начался с туманной, непонятной фразы.

— Но как бы я ни закрывал уши и глаза, когда ситуация стала критической... я уже не мог не знать, что происходит.

За двадцать лет до этого, где-то в 1930-х годах.

Витторио, полный молодой энергии и амбиций, устранил Магаддино, который в то время правил преступным миром, и сам взошел на трон нового императора криминального мира.

А что же стало с приспешниками Магаддино?

Витторио, чтобы объединить силы, был вынужден оставить их в живых. На тот момент это казалось мудрым решением.

Однако...

— Тогда нельзя было оставлять в живых «Шабоне», правую руку Магаддино.

Отсидев долгий срок в тюрьме из-за проблем с налогами, после выхода на свободу...

Он развязал новую войну за трон.

— Мама стала первой жертвой.

— ......!

— Тогда мы были на небольшой вилле на острове Павона, в месте, куда редко ступала нога человека... Мы как раз собирались ложиться спать.

Как только Серена поняла, что в дом проникли чужаки, она тут же спрятала Теодоро в кладовке под полом.

Она, должно быть, предвидела: если спрячется и она, то найдут и её сына. Серена выбрала героическую смерть только ради того, чтобы спасти жизнь Теодоро.

Когда он смотрел наверх сквозь маленькую щель между досками пола...

Болезненная, но сильная духом женщина твердо стояла на ногах, глядя в лицо троим хитмэнам.

Этот ее последний образ, как вспоминал Теодоро, был поистине достоин жены императора преступного мира.

Но холодные выстрелы разорвали воздух, словно насмехаясь над её мужеством.

Один, два, три... четыре... пять......

И шесть.

Не было никакой необходимости так жестоко расстреливать человека. Если они просто хотели лишить ее жизни, хватило бы одной, максимум двух пуль.

Ведь те, кто приехал на Павону для совершения убийства, наверняка были профессиональными хитмэнами.

Мать, стоявшая с прямой спиной, в какой-то момент рухнула на пол, отбросив на Теодоро темно-красную тень.

Ее тело, содрогавшееся от каждого выстрела, с определенного момента перестало подавать малейшие признаки жизни.

— Я видел всё, от начала и до того момента, как мама испустила последний вздох. Сквозь тонкую щель между деревянными досками.

— .......

— Горячая кровь текла сквозь эту щель, заливая мне лицо... Нос буквально пропитался запахом крови, но я не мог издать ни звука. Я должен был лежать неподвижно.

Спустя долгое время, когда звуки шагов полностью стихли, Теодоро тихо выбрался из кладовки.

Плечо матери, которого он коснулся дрожащими руками, было ледяным. Настолько, что в нем не чувствовалось ни капли жизни.

— М-мама... Ма... ма...

Он неумело попытался нащупать пульс, но биения сердца не было.

Отрицая реальность, он думал, что просто ищет не там, и пытался нащупать его снова и снова на скользкой от крови шее, но результат был тем же.

Осознание обрушилось на него с опозданием, и Теодоро в ужасе отшатнулся и рухнул на пол.

— Хах... хах, хах...

Лишь тогда этот темный дом, который еще совсем недавно был наполнен теплом и смехом, обернулся для него первобытным кошмаром.

Место, где рядом лежал остывший труп, больше не было уютным убежищем.

Сказав это, Теодоро надолго замолчал.

Лилия даже представить себе не могла ту смерть, которую он видел собственными глазами, поэтому не могла подобрать слов.

Она также знала, что ему не нужны жалкие слова утешения.

— Я... очень долго не мог простить себя.

Теодоро не мог простить самого себя.

Он не мог простить себе того, что, пока мать умирала, он просто прятался, боясь, как бы кто-нибудь не заметил его присутствия.

Он стоял на краю обрыва на острове Павона, смотрел на волны и каждый день думал.

Имею ли я право жить? Может, сделать еще один шаг вперед?

Но он не мог умереть. Эту жизнь мать спасла ценой собственной... и если он умрет, то не сможет собственными руками отомстить за нее.

— Я не хотел больше когда-либо испытывать подобное бессилие.

Именно тогда Теодоро впервые взял в руки нож и пистолет.

— Мне нужно было отомстить за мать... и я не мог потерять отца и брата, единственных, кто у меня остался.