Онлайн чтение книги Наказанная горничная графского дома Каллей Count Calley’s Whipping Maid
1 - 57

Молли, продолжая объяснять с разведенными пальцами, в какой-то момент, видимо, почувствовала, что этого недостаточно, и, схватив себя за середину предплечья, продолжила:

«Ну, вот примерно столько?» «В-вот как...»

Таким образом, Шейла, сама того не желая, получила свой первый опыт с чем-то по-настоящему большим и твердым. И после этого ещё много раз... Более того, прямо сейчас этот большой и твердый пенис пытался войти в тело Шейлы.

— А-хык!

Вошла только головка, а она уже почувствовала распирающее ощущение чужеродного тела. Обычно он подготавливал её разными игрушками, но сегодня этот этап был пропущен. Кто бы мог подумать, что она будет так скучать по этому... Но, вопреки опасениям, проникновение произошло легче, чем она думала. Благодаря тому, что она уже достаточно промокла.

— Кажется, пизда уже стала шире. Разве с такой выйдешь замуж?

Но, несмотря на слова Седрика, внизу у неё отнюдь не стало просторнее.

«Раз так беспокоитесь, не делали бы этого».

Шейла сильно нахмурилась, с трудом перенося ощущение тугого проникновения. Он тоже чувствовал упругость её стенок, которые плотно сжимали его, но всё равно болтал ерунду.

— Довольно вульгарная пизда: стоит только засунуть что угодно, как она тут же начинает так жадно кусать.

— Хы-ыт!

Вгоняя свой толстый член до упора, он продолжал сыпать унижениями.

— Ты так хорошо «ешь», что одного, наверное, будет мало? В следующий раз нужно будет накормить тебя моим членом и дилдо одновременно, как тебе?

Шейла помотала головой в ответ на этот бред, но внизу потекло ещё сильнее. Словно подтверждая слова Седрика, её нутро сжимало его «инструмент» так, будто жадно глотало. Шейла с трудом подняла голову и посмотрела на то, как в неё входят, и её лицо исказилось, словно она вот-вот заплачет. Увидев это лицо, Седрик вспомнил плач, раздававшийся из комнаты служанки накануне. Он тогда возвращался после вызова к отцу, графу Бернарду Каллею. Бернард не сказал ничего такого уж неправильного. Обычный разговор отца с сыном перед его женитьбой. И всё же беседы с отцом наедине всегда портили ему настроение. Направляясь в свою комнату, Седрик заметил идущую впереди Шейлу. То, что он последовал за ней, было нехарактерным для него импульсивным порывом. Если бы она спросила, зачем он пришел, он собирался сказать, что просто проверить её самочувствие. Ведь из-за возвращения Альфонсо и внезапного ужина ей, возможно, пришлось бы работать до поздней ночи. Может, если уложить её на кровать под предлогом осмотра, сделать массаж и оставить следы рук на мягком женском теле, настроение улучшится? Однако ещё до того, как он открыл дверь, он услышал необычное дыхание служанки. Ему потребовалось меньше минуты, чтобы понять, что это дыхание переходит в плач. Седрик не раз видел, как плачет Шейла. Бывало, он бил её так, что слезы выступали, а бывало — так, что она рыдала навзрыд. Но почему она плачет сейчас? Он её не бил, не доводил до слез, а она плакала. Седрик задумался о причине. Единственное, что приходило на ум — сегодня вернулся Альфонсо.

«Так она из-за этого плачет?»

Настроение, и без того паршивое, упало ниже плинтуса. Седрик холодно развернулся. По какой бы причине ни плакала служанка, Седрика это не касалось. В конце концов, от служанки ему нужно было только тело. Но на самом деле, увидев, как она плачет вне его контроля, он почувствовал раздражение. А мысль о том, что это из-за другого мужчины, усилила это чувство. В тот день, когда он впервые затащил Шейлу в комнату наказаний, она без долгих раздумий выбрала «это дело» вместо побоев. Поэтому он поспешил сделать вывод, что у неё нет к Альфонсо чувств, ради которых стоило бы беречь девственность. Но человеческие чувства не так просты... Седрик с опозданием понял: даже если она выбрала комнату наказаний, чтобы избежать боли, её чувства к другому человеку могут быть искренними. Снова он увидел Шейлу в банкетном зале. Для тех, кто не знал, что она плакала, лицо Шейлы выглядело спокойным, как обычно. Но Седрика постоянно цепляли её покрасневшие веки — следствие слёз из-за другого ублюдка. И то, как она то и дело заливалась румянцем, стоя перед Альфонсо, сидевшим рядом с ним. Словно пытаясь выбить из головы то ощущение, Седрик глубоко и жестко всаживал свой член в Шейлу. Женщина, которую он собственноручно привязал к кровати, казалась Седрику прекрасной, как великое произведение искусства. И этот вид возбуждал его. Возвышенные и низменные чувства смешались воедино. Это зрелище удовлетворяло и высокий эстетический вкус, присущий первенцу графа, выросшему в роскоши, и извращенные вкусы, порожденные искаженным желанием. В глазах других Седрик мог казаться холодным, но на самом деле он был истинным эстетом. Его художественный вкус был наследием деда, бывшего графа Соломона Каллея. Вся семья считала, что Соломона покорил блестящий ум Седрика, но если бы у внука не было художественного чутья, он бы не смог так сильно завоевать сердце деда.

«Люди без художественного вкусом невыразимо вульгарны, не так ли?» «Да, дедушка». «Седрик, какая из этих картин тебе нравится больше всего?» «Во та».

Восьмилетний Седрик без колебаний выбрал картину, на которой абстрактно изображались силуэты мужчины и женщины, скрытые за золотой завесой. Золотая завеса была выполнена с использованием настоящего сусального золота. Отец художника, виртуозно владевшего техникой золочения, как известно, был ювелиром. Неудивительно, что такая роскошная картина привлекла внимание ребенка. Однако слова, слетевшие с губ Седрика, были далеки от таких простых причин.

«В этой картине чувствуется искренность мужчины к женщине. Мужчина хочет обладать женщиной».

Как и сказал Седрик, эта картина была чувственным произведением, выражающим любовь между мужчиной и женщиной. Несбывшаяся любовь художника, сожаление об упущенной возлюбленной, тревога, страх и собственничество... Соломон с восхищением смотрел на внука, который в свои восемь лет обладал проницательностью, позволяющей видеть суть искусства. И без колебаний произнес слова, которые ни разу не говорил даже своему сыну Бернарду.

«Ты — моя истинная гордость и плоть от плоти».

Признание уважаемого деда стало для Седрика высшей похвалой. Соломон водил Седрика по историческим зданиям и королевским музеям, передавая ему своё художественное восприятие. Если назвать одну вещь, которая радовала Седрика в учебе за границей, так это возможность в полной мере насладиться свободным стилем и духом искусства Ротаса, отличным от истории искусства Белойки. Многочисленные произведения искусства, привезенные в комнату Седрика, не были куплены наобум за деньги. Седрик выбирал каждое из них с любовью. Они приносили Седрику значительное удовлетворение. Однако ни одно произведение искусства не шло ни в какое сравнение с тем живым шедевром, что сейчас был перед его глазами.

«Ты моя, Шейла».

Здесь и только здесь Седрик вволю наслаждался телом служанки, которая была целиком его собственностью и его творением. Настолько, что все усилия, потраченные на это, казались не напрасными. Шейла тоже отзывалась, крепко сжимая «второй рот» вокруг члена Седрика. Издав удовлетворенный стон, Седрик сказал:

— Тебя связали и имеют, а твой нижний рот пускает слюни. Вкусно? Скажи честно.

Седрик шлепал бедрами о её ягодицы, требуя ответа. Шейла, чей рот был заткнут, упрямо помотала головой: «Нет».

— Ай-яй-яй, снова ложь? Будь такой же честной, как твой нижний рот, Шейла.

Глядя на женщину, жалобно мотающую запрокинутой головой, член Седрика ещё больше налился кровью.

— Ы-ып!

Шейла, видимо, тоже почувствовала, как он стал ещё больше, и не смогла сдержать стон даже с кляпом во рту.

— Ха-а..., мой член тебя не удовлетворяет? Какие же огромные члены ты глотала до этого?

Прекрасно зная, что был у неё первым, Седрик нёс чушь. Это была издевка над Шейлой, которая продолжала мотать головой в ответ на вопрос, вкусно ли ей. Глядя на хрупкий подбородок, мечущийся между связанных рук, Седрик ускорил темп.

— Хех, говоришь нет, а сама так жадно глотаешь. Чувствуешь, как он достает до самого конца?

Проблема была в том, что она чувствовала это слишком хорошо. На этот раз Шейла помотала головой, умоляя прекратить. Не зная, что это только больше возбуждает его. Седрик, глядя сверху вниз на служанку, отчаянно мотающую головой, без передышки работал бедрами.

— Кх, жаль, что ты ничего не чувствуешь.

Седрик сделал вид, что не понимает истинного смысла её жестов, хотя прекрасно всё понял.

— Придется долбить сильнее, чтобы наша служаночка почувствовала. Если нет никаких ощущений, то в наказании нет смысла, верно?

Седрик с силой вонзал свой член, словно орудуя дубинкой. Длинный член без труда входил до самого основания. Седрик всем телом ощущал, насколько сильно она возбуждена. От грубых толчков Шейла больше не могла мотать головой. Вместо этого её голова бессильно запрокинулась назад.

— Хы-ып, хыт.

Когда сдавленный стон превратился в жалобное мычание, Седрик тоже почувствовал приближение мощной разрядки. Пока он медленно вытягивал длинный член, стоны Шейлы продолжались.

— Хы-ы-ы.

Седрик зажал член в руке и потряс им над её милым пупком. Семя, копившееся два дня, вырвалось наружу. Сперма выстрелила дугой, забрызгав живот, грудь и даже запрокинутый подбородок Шейлы. После завершения акта тело Шейлы обмякло. Только тонкий живот и округлая грудь вздымались и опадали от тяжелого дыхания. Оставив свои следы на ней, Седрик спустился с кровати. И направился к изголовью, где находилось лицо Шейлы. Маленькое личико Шейлы с шариком-кляпом во рту выглядело невыносимо жалко. Это невинное и измученное лицо всегда пробуждало в Седрике садизм и похоть. Седрик расстегнул кляп у неё во рту.

— Ха-ы...

Едва освободив рот, Шейла издала болезненный стон. Седрик, удобно поддерживая её маленькую голову, спросил:

— Скажи мне. Чья ты.