Контент удален!

<Той зимой, в былые времена — Тэ Гон>

Стоило мне выйти за порог, как в лицо ударил ледяной морской ветер. Еще и ноябрь толком не закончился, а ветер уже по-зимнему пробирал до костей.

Я снова разулся и окинул взглядом тесную комнатушку. Куртки, которая должна была висеть на крючке, нигде не было. Внезапно вспомнив то, что произошло прошлой ночью, я перевел взгляд на мусорное ведро у двери.

Моя куртка, изрезанная в клочья, валялась в синем ведре, лишь один рукав сиротливо свисал наружу. Это были следы ночного погрома, устроенного ублюдком, с которым мы были связаны словом «семья».

Ни отчаяния, ни злости — теперь я не чувствовал абсолютно ничего. Спасибо и на том, что лезвия ножниц кромсали не моё тело. К такому мне было не привыкать.

Делать нечего, пришлось выйти на улицу в одной тонкой футболке. Съежившись от холодного ветра, я побрел куда глаза глядят.

Глядя на свои пальцы, торчащие из старых дырявых тапок, я, кажется, долго бесцельно бродил где-то по пляжу.

— Тэ Гон-и, ты, шо ль?

Прошло уже больше полугода с тех пор, как я перебрался в эту деревню. Услышав знакомый голос, я поднял голову. Ко мне, прищурившись, подходила бабушка Мок Ре, прижимая к боку огромный таз.

Лишь подойдя вплотную и разглядев мое лицо, она цокнула языком:

— Опять отлупил?

Я глубоко втянул голову в плечи, пытаясь спрятать лицо, сплошь покрытое синяками. Конечно, я понимал, что так ничего не скроешь.

Мне было до смерти стыдно показывать свое изуродованное лицо, но, если честно, в глубине души мне хотелось, чтобы она это увидела.

— Тьфу ты пропасть. У такого заморыша и бить-то нечего, а он всё лупит да лупит от нечего делать. Урод проклятый.

Потому что мне хотелось услышать, как она ругает этого ублюдка.

Хотелось получить хоть такое утешение.

— Ел чё-нить?

Время близилось к трем часам дня. Кроме воды, у меня маковой росинки во рту не было, но я не смог ответить. У меня всё-таки оставалась хоть капля совести: я вспомнил, что и вчера нахлебничал у неё все три раза.

Не дождавшись ответа, старые туфли бабушки, находившиеся в поле моего зрения, пришли в движение. Она шла, не останавливаясь, пока не скрылась из виду, оставив меня далеко позади.

Упустил свой шанс — теперь жалею?

Словно упрекая меня за трусость, в животе заурчало, как гром. Внезапно накатил дикий голод, и я сжал урчащий живот руками.

Ах... надо было просто сказать, что голоден.

Пока я с опозданием сожалел, слушая удаляющиеся шаги бабушки...

Уже отошедшая на приличное расстояние бабушка вдруг громко крикнула:

— А ну, чё встал! Чего стоишь как истукан, а ну дуй за мной живо. Мы щас с бабками в Доме культуры кимчи месить будем.

Я посмотрел на красный таз в её руках. В нем еще даже не было кимчи, а я уже сглотнул слюну.

— И свининку сварим! Берешь, значит, мяско нежненькое, да листок свежего кимчи на него хрясь! И в рот — ты ж даже не представляешь, какая это вкуснотища.

А-а. Мясо.

Мясо с кимчи...

— Домой вернешься — опять с пустым брюхом сидеть будешь да побои терпеть? А?

Голова кричала бежать к ней со всех ног, но от стыда и чувства вины тело не слушалось. Понаблюдав какое-то время за тем, как я мнусь на месте, бабушка резко развернулась.

— Ну и хрен с тобой, паршивец. У бабки тоже гордость есть. Дважды звать не буду!

Её удаляющаяся спина выглядела непреклонно. Казалось, второго шанса действительно не будет.

А... блять. Да пошло оно всё. Жрать охота до смерти, к черту совесть.

И я рванул со всех ног. В один миг догнав её, я схватился за красный таз. Когда я с силой потянул его на себя, забирая из её рук, бабушка громко рассмеялась:

— Это чё. Аванс, что ль?

— ...Да.

— Хо-хо-хо. Лады. Будем считать, что это плата за мясо, а опосля, как поешь, я тебе еще пару кочанов кимчи с собой дам, так за это ты мне спину десять раз помнешь. Усек?

Десять раз — разве это много? Я тогда подумал, что, когда вырасту и заработаю кучу денег, обязательно куплю ей самый лучший массажер.

Свинина, которую я тогда попробовал впервые в жизни, была невероятно нежной и вкусной.

Как и говорила бабушка Мок Ре, стоило положить кусочек свежего кимчи на горячее мясо и отправить в рот, как от восхитительного вкуса по телу побежали мурашки.

У меня еще рот был набит не пережеванной едой, а взрослые всё подвигали и подвигали ко мне тарелки.

Съешь еще этого, съешь еще того, в твоем возрасте надо хорошо кушать, а то не вырастешь. Не успел я оглянуться, как передо мной выросла гора разных закусок. Я ел то одно, то другое, и вдруг почувствовал, как на языке становится всё солонее. Вкусно-то вкусно, но, может, бабушки просто переборщили с солью?

Дедушка Тэ Гиль, который пришел отведать кимчи со свининой чуть позже и сел рядом со мной, хлопнул меня по спине.

— А ну не реветь! Мужик, который рыдает над миской с едой — это ж курам на смех.

О том, что я тоже умею плакать, я впервые узнал в ноябре, когда мне было одиннадцать.

После того дня я носился по всей деревне.

Стоило мне увидеть лица взрослых, которые радовались мне и переживали за меня, как любая боль от ночных побоев ублюдка тут же проходила. Я был счастлив уже оттого, что мог набить свой пустой живот.

Но совесть у меня всё же была, поэтому я находил способы отработать свой хлеб.

Разминал им спины, таскал тяжести, вкручивал лампочки. Всякое такое.

Больше всего времени я проводил в доме дедушки Тэ Гиля на холме, и с какого-то момента уборка и стирка там стали моей обязанностью.

Наверное, мне было жаль дедушку, у которого совсем не было семьи. С моим-то положением. Смешно даже вспоминать.

— А ты, пострел, кем стать-то хошь, когда вырастешь?

Спросил меня как-то раз дедушка. Будущее, мечты. Для меня тогда это было непозволительной роскошью, так что я об этом никогда не думал.

Жуя печеную сладкую картошку на веранде дома на холме, я на секунду задумался.

Кем я хочу стать?

Кем вообще может стать такое ничтожество, как я?

Всё было туманно. Я вообще сомневался, доживу ли до того, как стану взрослым. Но мне казалось, что если я смогу прожить в этой деревне до совершеннолетия, то стану хоть кем-то и как-нибудь да выживу.

Вдруг во мне проснулась ничем не обоснованная смелость. И я сам не ожидая выпалил:

— Полицейским.

Стану полицейским и первым делом засажу этого ублюдка за решетку, — так я тогда решил.

Моей мечте не суждено было сбыться.

Еще не став взрослым, я потерял свое убежище в Анджине.

То, что вскоре после этого ублюдок сдох прямо у меня на глазах, было невероятной радостью, но потеряв Анджин, я чувствовал, что потерял всё.

Это была зима, когда мне исполнилось всего семнадцать. У меня, еще даже не ставшего взрослым, не было сил. Я лишился Анджина, ублюдок сдох, и казалось, что я тоже умер.

В тот момент я просто схватился за руку взрослого, который протянул её мне. Даже если это была рука того, кто убил моего отца — тогда я был ему за это только благодарен, так что причин отказываться не было.

А главное, несмотря на то что я полностью потерял смысл жизни, мне до одури хотелось жрать.

— Купите мне поесть.

Это были мои первые слова, обращенные к убийце моего отца.

Случилась стычка с соседней бандой. Я просто махал ножом направо и налево, не зная никаких техник, и в итоге на мне живого места не осталось.

Но, на удивление, я не сдох. Даже находясь при смерти, я хорохорился, думая, что если уж умирать — то только в Анджине, и приехал сюда.

— Я приехал сюда, чтобы красиво сдохнуть, а вы меня спасли.

В двадцать пять лет я всё еще был жив.

— Я просто помнил... что вы хорошо ко мне относились. Подумал, что вы меня хотя бы похороните по-человечески.

— Тьфу ты пропасть, ишь чё мелет, ублюдок, перед стариком-то.

Совершенно седой, немного похудевший и слегка сгорбленный дедушка Тэ Гиль, казалось, ничуть не изменился, разве что постарел.

Всё тот же суровый тон, и всё те же бережные руки, тщательно обрабатывающие раны и заботливо ухаживающие за мной.

— В полицию всё собирался, а в итоге в бандиты заделался, да?

Мечта, о которой я и сам давно забыл. Я вдруг подумал: какую же нелепую мечту я тогда лелеял.

— ...Простите.

— А за что извиняться-то. Из родни-то один тока этот выродок был, шоб ему пусто было. Разве ж просто вырваться от такого папаши? Чудо, шо вообще жив остался.

— .......

— Выкинь всё из головы да отдыхай. Тебе щас токмо восстанавливаться надо, других вариантов нет.

Целую неделю я был окружен невероятной заботой.

Ко мне, бесследно исчезнувшему в семнадцать и появившемуся в двадцать пять в виде бандита, старики из Анджина всё так же протягивали свои теплые руки.

Семь лет разлуки словно не имели значения: казалось, они по-прежнему видели во мне того тощего, вечно голодного подростка.

И это было прекрасно. Это было то самое тепло, по которому я так скучал.

Если бы Ян Чхун Соп не приперся за мной в самый неподходящий момент, я бы, наверное, так и провел в Анджине весь остаток жизни.

— Смотри мне, шоб больше не приползал сюда помирать. В следующий раз приезжай, если жить захочешь. Шоб жить, понял?

Это был день моего отъезда. Голос дедушки Тэ Гиля, похлопывавшего меня по плечу, надолго врезался мне в память.

И вот, потеряв остатки совести, я снова приполз сюда, чтобы выжить.

Обещал приехать на праздник с толстым конвертом денег, чтобы поклониться им в пояс, а в итоге снова заявился в Анджин весь в крови.

Но несмотря на эту вопиющую неблагодарность, Анджин снова принял меня с распростертыми объятиями. Тепло, радушно и нежно.

А в этот раз...

В том месте, куда я приехал, чтобы выжить, я встретил тебя.

«Потому что мне нравится Нам Тэ Гон-сси. Потому что я сама этого хотела... вот поэтому».

Я тогда подумал, что ты совсем без мозгов, раз признаешься в любви такому ублюдку, как я, но, будучи тем еще эгоистом, я уже слишком жаждал тебя, чтобы отпустить.

Анджин, который всегда щедро одаривал меня всем, в конце концов подарил мне и тебя.

Кажется, мне приснился очень длинный сон.

Почувствовав щекотку в носу, я открыл глаза. С трудом подняв тяжелые веки, я сфокусировал затуманенный взгляд.

Маленькая ручка, которая чесала, щекотала и щипала меня за нос, постепенно становилась всё четче.

Малявка, точь-в-точь похожая на тебя, копошилась рядом и играла с моим носом.

— Нам Чжи У...

«Папа. Папа». То, как она старается выговорить это своим коротким язычком, было невыносимо мило.

— Зачем разбудила. Папа устал.

В качестве мести я легонько щелкнул по носу Нам Чжи У, который был размером с фалангу моего пальца. Глядя на её милую мордашку, трущую покрасневший нос с глупой улыбкой, желание ругаться мигом улетучилось.

— Проснулись? Давайте вставайте и идите кушать.

Ты, ставшая куда более бойкой после рождения двоих детей, распахнула дверь и лучезарно улыбнулась.

Ну конечно. Я так и знал, чьих это рук дело — подсунуть мне Нам Чжи У, чтобы она ковырялась у меня в носу.

— А-а... Ли Хэ Ин. Твои навыки растут с каждым днем.

Я натянул одеяло на голову, притворяясь спящим. И тут к нам присоединился Нам Гон У: запрыгнув на меня сверху, он устроил настоящий переполох. Папа! Папа, папа, папа!

Изображая муки, я закряхтел, нехотя поднялся, закинул Нам Гон У на плечо и вышел из спальни.

В столовой, залитой весенним солнцем, ты суетилась, накрывая на стол, а увидев меня, с улыбкой сказала:

— Дети всё-таки будят лучше всего.

Я пораженно усмехнулся и вдруг поймал себя на мысли, что настоящий сон — это то, что происходит сейчас. Наверное, потому, что мне приснился слишком яркий сон о тех холодных временах.

Если так подумать, все те дни, которые врезались мне в память из-за невыносимой боли и одиночества, всегда были зимой.

Но теперь, встретив тебя — ту, кого подарил мне Анджин, — моё время года изменилось.

— Идите скорее садитесь.

— Папа, быстрее!

— Папа!

Ты и мои дети ярко улыбаетесь.

В моем мире, который теперь навсегда наполнен только весной.

Конец.