Пей да наливай — она уже и со счету сбилась, сколько стаканов макколли выпила. Она явно перебрала свою норму, но то ли от того, что пила в хорошем настроении, то ли еще от чего, даже не чувствовала опьянения.
— Было бы здорово, если бы Тэ Гон-сси тоже был здесь.
— Да уж. Мне тоже жаль.
Хэ Ин, раскинувшись звездочкой на деревянном настиле во дворе Дома культуры, перехватила телефон поудобнее и слегка возбужденным голосом сказала:
— Слышите, как поют? Все просто в восторге, так радуются. Дедушка Тэ Гиль вообще от счастья порхает.
— Хорошо, что им понравилось.
— Как вы вообще до такого додумались? Какой молодец.
— Да так. Хотел отблагодарить, а кроме денег у меня ничего и нет.
Рассмеявшись над его шутливым ответом, Хэ Ин повернулась на бок и посмотрела на край настила.
Она представила себе маленького, худого мальчика, который сидел на этом самом месте, свернувшись калачиком, и безотрывно смотрел на стариков, заготавливающих кимчи.
Доброго мальчика с бесстрастным и угрюмым лицом, который в душе ломал голову: «Как бы мне их отблагодарить?».
— Вы выросли замечательным человеком, Нам Тэ Гон-сси.
Уголки губ гордо поползли вверх, но почему-то внезапно защипало в носу.
— Есть немного.
Смеясь в голос над его невозмутимым согласием, Хэ Ин почувствовала, как на глазах невольно наворачиваются слезы.
Наверное, от того, что она была благодарна и счастлива, что этот маленький, худой мальчик, маячивший у нее перед глазами, вырос таким замечательным мужчиной и пришел к ней.
Хэ Ин протянула руку к маленькому Тэ Гону.
Она мысленно погладила его густые, нестриженые волосы, погладила покрытое синяками лицо, коснулась худых подъемов ног с выпирающими косточками.
Улыбаясь его равнодушному взгляду, обращенному на нее, она крепко обняла ребенка и ласково похлопала его по спине.
И когда вскоре на бесстрастном лице мальчика наконец-то появилась улыбка, Хэ Ин открыла глаза, которые до этого закрыла, погрузившись в фантазии.
Мужчина, лежавший перед ней, словно её собственное отражение, больше не был тем одиноким маленьким мальчиком.
Выросший надежным, как сосна, теперь он ласково обнимал её и нежно поглаживал по спине.
Затуманенные от алкоголя глаза увлажнились. Слезы счастья скатились по щекам и круглыми каплями упали на настил.
Хэ Ин, дотрагиваясь до его иллюзии, парившей перед ней, пробормотала словно про себя:
— Я скучаю…
И я скучаю, — ласковый голос эхом отозвался сквозь туман опьянения.
Тяжело моргая влажными глазами, Хэ Ин, обводя пальцем его иллюзию, прошептала заложенным голосом:
— Хочу обнять, хочу поцеловать…
Тэ Гон на другом конце провода лишь слабо усмехнулся, ничего не ответив. От пьяного бормотания её красных губ у нее вдруг проснулось озорство.
— И потрогать хочу… и пососать хочу…
Тихо смеявшийся до этого Тэ Гон только тогда ответил мягким голосом:
— Кажется, вы немного перебрали.
Прыснув со смеху, Хэ Ин, осмелев от алкоголя, стала дразнить его еще больше.
— Вам, наверное, тоже хочется пососать мою грудь, вот и думаю, как вы там справляетесь…
— Ха… перестань. Я уже завелся.
Свернувшись калачиком, как креветка, она содрогалась от беззвучного смеха. Вытерев слезы, скопившиеся в уголках глаз, она снова глупо захихикала.
Хэ Ин, растянувшись на настиле в форме иероглифа «大»*, посмотрела на усыпанное звездами небо, словно готовое обрушиться на нее, и глубоко вздохнула.
* Иероглиф «大» (тэ) — обозначает позу, когда человек лежит на спине, широко раскинув руки и ноги.
Туманное чувство опьянения приятно разливалось с головы до ног. Ночной ветерок, ставший еще теплее, чем вчера, ласково окутывал всё её тело.
Она слышала, как Чхун Соп с задором поет песню под номером 996. Смех хороших людей прорывался сквозь окна Дома культуры и заполнял двор.
Поистине, это был самый счастливый день, лучше и быть не могло.
***
#Последняя Сун Чжон
— Так когда ты в Сеул-то вернешься, сразу в телевизоре появишься?
Жуя медовый тток, с надеждой спросила бабушка Мок Ре. Хэ Ин слегка улыбнулась и ответила:
— Пока нет. Думаю потихоньку начать сниматься в сериале где-то к зиме.
— А? А чё так долго-то?
На её удивленный вопрос вместо Хэ Ин ответила бабушка Сун Э.
— Ох, ну и нетерпеливая же вы, онни. Она тут больше двух лет баклуши била, надо ж ей к Сеулу-то привыкнуть. Ну это, как его… машину, что долго без дела стояла, разогреть надо, прежде чем запускать. Так ведь, сонсэнним?
Хэ Ин громко рассмеялась от столь меткого сравнения.
— Да. Всё верно.
— Тьфу. Бойлер ей, что ли, разогревать… Весна на дворе, а если зимы ждать, так и шею свернуть можно.
Бабушка Мок Ре недовольно забормотала и стала яростно чесать бедро.
Она больше всех желала, чтобы Хэ Ин вернулась к работе здоровой, но когда услышала, что та скоро уезжает, расстроилась сильнее остальных.
Она, наверное, утешала себя мыслью, что скоро сможет видеть её хотя бы по телевизору. Видимо, поэтому и расстроилась.
Хэ Ин, прекрасно понимая её чувства, присела на корточки перед бабушкой Мок Ре и накрыла её грубые руки своими. Она ласково улыбнулась, глядя в её мутные серые глаза.
— Я поеду в Сеул, приведу себя в порядок, и душой, и телом, а с зимы буду каждый день в телевизоре появляться. Вы только не переключайте канал, когда я вам надоем, ладно, бабушка?
Морщинистые губы бабушки задрожали. Нарочито сердито сверкнув глазами, бабушка Мок Ре рявкнула:
— Глупости не городи. Сначала появись, а потом говори!
Но при этом она крепко сжала руки Хэ Ин, так и не сумев её оттолкнуть, и её глаза тут же покраснели.
— Как бы там ни было… Ты главное появляйся, появляйся. Тогда мы, старухи, будем знать, что наша сонсэнним жива-здорова и хорошо поживает. А?
У Хэ Ин тоже защипало в носу, и она с влажными глазами ярко улыбнулась.
— Да, обещаю. Буду часто звонить, рассказывать, как у меня дела.
— Ой, да ну какие звонки. Мы на тебя по телевизору смотреть будем. Нечего на старух время тратить, живи своей жизнью, работай!
Но вопреки своим словам, похлопав себя по карманам, бабушка Мок Ре достала бордовый телефон-раскладушку, протянула Хэ Ин и сказала:
— На вот, запиши свой номер. А то я незнакомые номера не беру.
— Ха-ха. Да. Запишу как «Красавица Сун Чжон».
— Угу, давай. Так-то лучше будет.
Кроме бабушки Сун Э, у которой как у старосты уже был её номер, все остальные тоже подошли и протянули свои телефоны.
Обменявшись номерами, они снова расселись кружком и продолжили мирную беседу, угощаясь закусками.
Завтра Хэ Ин покидает деревню Сондэ. Так что сегодня был её последний урок со стариками. Тетради так и остались лежать в сумках, и они два часа напролет просто весело болтали.
Но даже после этого старики не могли расстаться с ней и никак не выходили из здания школы, пока, наконец, каждая из бабушек не обняла Хэ Ин, вытирая слезы.
— Благодаря тебе я свое имя писать научилась, и буквы теперь вижу. Спасибо тебе, милая.
— И не говори. Я ж теперь поэт настоящий, а? Хо-хо. В общем, живи хорошо. Не болей. И не вздумай больше сюда приезжать, умереть желая. Поняла?
— Как время будет, приезжай в гости. Думай, что это твоя родина.
— На праздники-то вместе с Тэ Гоном приезжайте, за ручки держась.
— Ой, ну вы даете, онни. Хватит уже, пошлите! Завтра ж провожать придем, чё сейчас-то прощаетесь.
Бабушка Сун Э, которая расплакалась самой первой, нарочито громко прикрикнула и стала загонять старушек в микроавтобус.
Обычно она раза три предлагала Хэ Ин подвезти её, но сегодня бабушка Сун Э сразу же сдалась и села на водительское сиденье.
Когда она предложила подвезти её в последний раз, Хэ Ин сказала, что хочет не спеша пройтись пешком и посмотреть на деревню.
Колеса микроавтобуса, сегодня казавшиеся особенно медленными, неторопливо выехали за пределы школьного двора. Старушки, открыв окна настежь, без устали махали руками, и прошло немало времени, прежде чем их фигуры скрылись за забором.
Она стояла на месте, махая рукой, пока серебристый микроавтобус не скрылся из виду, когда…
— Тетя!
Чо Рон, игравшая в песочнице в углу двора, с сияющей улыбкой подбежала к ней. Родители Чо Рон спокойно шли следом, улыбаясь.
Хэ Ин высоко подняла подбежавшую Чо Рон и удивленно спросила:
— Ты еще не уехала к бабушке?
— Угу. Сейчас поедем.
Мама Чо Рон подошла и пояснила:
— Хотели увидеться и попрощаться, вот и ждали. Ты же завтра уезжаешь, Сун Чжон-сси, неизвестно, когда еще увидимся.
Хэ Ин звонила ей утром, чтобы пригласить Чо Рон в школу. Мама Чо Рон сказала, что они собираются ехать к бабушке в Кёнгидо, поэтому они просто попрощались по телефону, но, видимо, они специально её дожидались.
— Я как раз жалела, что не смогу повидаться с Чо Рон перед отъездом. Спасибо вам.
— Да ну что вы. Нам бы тоже было очень жаль уехать, не попрощавшись.
Мама Чо Рон смущенно улыбнулась и протянула ей розовый бумажный пакет.
— Вот, это пустяки, но… сделала немного, чтобы вам было что пожевать в дороге завтра.
Хэ Ин опустила Чо Рон на землю и заглянула в бумажный пакет. В прозрачных пакетиках лежало печенье всевозможных форм.
— Ва-а… боже мой. Вы всё это сами испекли?
— Ой, да это такие мелочи, мне даже неловко.
— Что вы, я так вам благодарна.
Увидев печенье в форме лица в солнцезащитных очках, Хэ Ин тут же рассмеялась. Расчувствовавшись, она свела брови домиком.
— А это лицо в очках — это я, да? Ой, ну как же так. Как я смогу такую красоту съесть.
— Я специально много напекла. Не жалейте и кушайте на здоровье вместе с Тэ Гон-сси.
— Да, обязательно. Спасибо вам огромное.
Она пообещала, но вряд ли сможет это съесть. Другие-то ладно, но к печенью в форме лица в солнечных очках она точно не сможет притронуться.
— Большое вам спасибо, что присматривали за нашей Чо Рон всё это время.
Отец Чо Рон тепло улыбнулся и поклонился.
— Это вам спасибо, что доверяли мне, — они обменялись искренними благодарностями.
