— Ваше высочество великий герцог.
Маркиз Нокбел склонил голову.
Коротко и безупречно поклонившись, он добродушно улыбнулся.
— Заранее поздравляю с победой.
Состязание ещё и не начиналось, и слушавшая рядом Эрика нарочно тихонько кашлянула.
Нокбел ненадолго задержал взгляд на Эрике.
Похоже, ему хотелось поговорить с ней отдельно, но вскоре он отвёл глаза и снова посмотрел на Чауда.
— Его величество, к сожалению, приехать не смог, но был уверен в победе вашего высочества.
— Мне повезло, что его величество и его высочество наследный принц не участвуют.
Даже на сухой ответ Чауда Нокбел улыбнулся.
— Открытие нынешнего состязания будет вести его высочество наследный принц. Не пройдёте ли теперь на почётное место?
В последнее время наследный принц всё чаще вместо императора вёл дела большие и малые.
Это значило, что наследный принц возмужал, и в той же мере — что император одряхлел и начал думать о будущем.
Тот, кому в недалёком будущем предстояло стать хозяином империи.
Они вместе двинулись туда, где был наследный принц Рубеллит.
Эрика тоже потрусила следом.
Издали было видно, что собралось изрядно дворян.
Вот, оказывается, где все семьи высшей знати.
Платья всех цветов, изящные зонтики.
Женщины, приехавшие посмотреть на состязание, были не только молодыми барышнями.
Были и матери, приехавшие поддержать своих драгоценных детей.
Тут и там слышались голоса немолодых женщин: «сыночек мой», «глава наш».
Эрика шла и рассеянно смотрела на это. Она всё оглядывалась и не могла отвести взгляд.
Тому, что у людей есть семья, она всегда завидовала.
Эх. Скучаю по наставнику.
Будь Печеник здесь, он болел бы за неё горячее всех.
Жаль было, что его сейчас нет рядом, но ничего.
Эти сцены материнской любви вызывали зависть, но к ней самой всё равно не имели отношения.
Эрика перевела дыхание.
Хорошая погода, хорошие люди.
Спина шедшего впереди Чауда была широкой.
Хорошо смотрится.
И облака на синем небе были в самый раз, и ветер веял свежестью.
Настроение у Эрики само собой поднялось. Казалось, прямо сейчас ей всё по плечу.
Но ведь бывает же порой такое.
Как ни гуляй по раю —
— Ну, Эрик, послушай же мать.
А сердце в один миг ухает в пропасть.
— Если ты поранишься, каково будет матери? Будь осторожен, чтобы и царапины не было…
Послышался какой-то голос. Других звуков на свете больше не было.
Она встала как вкопанная.
Место было довольно далёкое, но зрение у неё было острое, и всё виделось отчётливо.
Немолодая женщина перед высоким Эриком поправляла на нём одежду.
Графиня Херейс подняла изящную руку.
Эрика смотрела, не отводя глаз.
Хлёсть!
В голове хлынули старые картины.
Всякий раз, когда графиня поднимала руку, Эрика неизменно становилась самой несчастной на свете.
— Мой прекрасный сын…
А вот нежную щёку родного сына она трогала с любовью.
Противоположная участь. Обращение настолько разное, что она даже обижаться не смела.
— Не понимаешь с первого слова — вся в своей худородной матери!
Ни тогда, ни теперь ничего не изменилось.
— Сколько раз я говорила: не смей попадаться на глаза графу?
— П-простите…
— Нет, так дело не пойдёт…
Эрика и теперь, увидев ребёнка, первым делом думала, что его надо защитить.
Надо было защитить. Надо было помочь, чтобы ему не было больно.
Ведь рана, полученная, пока ты не вырос, впечатывается слишком глубоко и вовек не заживает.
То, что впивается в нежную плоть, — слово ли, побои ли, — всё равно что клинок.
Даже когда всё кончалось, оно не кончалось. Засевший след оставался навсегда.
Она и во сне вскакивала и дрожала.
Это могло нахлынуть в любой момент.
А ведь тогда она отчаянно жаждала одного ласкового слова.
Ни больше ни меньше.
Ты в порядке?
Ей хотелось услышать эти слова, но никто их не сказал.
К девочке, что сжималась в комок в тёмной комнате, не подходил никто.
И потому рана та так и не затянулась и навеки осталась разверстой, лишь присыпанная чем-то вроде песка.
— …
Дышать стало немного трудно.
Эрика принялась тереть ключицу.
Старый шрам горел огнём, но горело не только там — пылало всё тело.
Ведь не было места, куда бы её не били.
Волшебное заклинание вылетело из головы.
Что же я делала в такие минуты? Как вспоминала, как снова начать дышать?
В глазах замигало.
— Ты в порядке?
Перед застывшей Эрикой наклонился мужчина.
Эрика с трудом вспомнила, кто это.
— Иди вперёд. Прости.
Она и сама не понимала, что говорит.
Тому, кто стоял прямо перед ней и не двигался, она повторила:
— Правда всё хорошо. Я… чуть-чуть отдохну и пойду.
К её лицу приблизилась крупная рука.
Когда рука потянулась к щеке, сердце оборвалось.
Она рефлекторно крепко зажмурилась.
На побелевшем как мел лице застыл ужас.
— …
Растерянная рука замерла в воздухе.
Наконец она вспомнила.
Надо сказать, что всё хорошо.
Стоит несколько раз пробормотать это про себя, и скоро станет хорошо.
А если нескольких раз мало, то несколько десятков или сотен. Да, так и надо.
Закрыть глаза, отвернуться, сказав, что всё хорошо, снова смять чувства — и можно всё прикрыть.
Больно, но прикрыть удавалось непременно. Пусть когда-нибудь оно снова вылезет, но сейчас главное — справиться с этой минутой.
— Эрика…
Голос слышался снова и снова.
— Эрика.
Это был Чауд.
Он мягко, едва скользнув, коснулся кончиков её пальцев.
Осторожно пробрался в её ладонь.
И вскоре крепко переплёл пальцы, прижав ладонь к ладони.
— …
Стало тесно, но безопасно.
Он и раньше вот так брал её за руку. Она глубоко вздохнула.
Теперь бы сказать, что всё хорошо. Соврать бы вот так — а слова никак не выходили наружу.
— Почему ты так напугана?
В уши вбивался только голос Чауда.
— Чего ты боишься?
— …
Она через силу подняла голову и встретилась с ним взглядом.
Крепко сплетённые пальцы. Взгляды, слившиеся в один совсем близко.
Рядом с Чаудом ей было до странности спокойно и надёжно.
В этом их общем пространстве он всё спрашивал:
— Что мне для тебя сделать?
От низкого, пронзающего голоса она словно пришла в себя.
Такого выражения на лице Чауда она ещё не видела.
Он будто и злился, и одновременно был спокоен.
Если и то и другое, то, значит, он злится и сдерживается.
— Скажи.
— Не хочу говорить…
— Просто скажи.
— Не хочу.
Что именно он хочет услышать, она не понимала, но никому и никогда об этом не рассказывала.
Рассказать было решительно нечего.
Что я незаконная дочь графского дома?
Про особняк, похожий на ад? Про то, как меня жестоко истязали в тёмной каморке?
Как такое объяснить и как вообще об этом сказать?
Всё хорошо.
Всё это было ничего.
Можно всю жизнь отворачиваться. Прикрыть можно в любую минуту.
Если сыпануть песка на загноившуюся рану, щиплет так, что слёзы наворачиваются, но —
Не больно.
Присыпать потолще — и не видно. Присыпать снова и снова — и всё.
Лишь бы никто не знал.
— Кто и что с тобой сделал?
— Нет.
— Ты хоть знаешь, какое у тебя сейчас лицо? Если не скажешь, я…
— Сказала же, нет. Прекрати.
Чауд ей мешал.
Хорошо, что сцепленные руки давали опору. Она глубоко вдохнула.
Подержал бы он ещё немного вот так за руку.
— Всё хорошо…
— Конечно, будет хорошо. Я сделаю так, чтобы было хорошо.
— …
— Я всё улажу. Говори.