— Папа... папа... у-у-ух...
Звук, который уже перешел грань простого всхлипывания и стал похож на отчаянный вопль, заполнил бетонную коробку. Я больше не могла терпеть Син Чхи У, который просто молча обнимал меня.
Хлоп-п!
Я изо всех сил влепила ему пощечину. Но Син Чхи У лишь слегка улыбнулся и обнял меня еще крепче. Ему, похоже, нравилось, что я хоть как-то реагирую. Извращенец проклятый.
— Если тебе станет легче от того, что ты меня бьешь — бей сколько хочешь.
— Просто сдохни! Сдохни!
— Оставив тебя одну, я умереть не смогу.
— Сдохни, сукин сын!
Если бы я не высказала всё это вслух, то ненавидела бы его до конца своих дней. Но от его взгляда, направленного на меня, ударившую его по щеке, почему-то щемило в груди. Своим спокойным голосом и нежными прикосновениями он так отчаянно пытался растопить мое намертво заледеневшее сердце.
— Если меня не будет, кто тебя защитит?
— Я сама себя защищу! Мне не нужна помощь такого убийцы, как ты!
— Хорошо, когда наступит такой день, я умру ради тебя.
— Умри прямо сейчас... просто сдохни!
— Но не сейчас, Ван Ый. Кто-то должен быть рядом с тобой, пусть даже я.
В день смерти папы я думала об этом. Раз папа поплатился жизнью за свое предательство, разве Син Чхи У не должен так же расплатиться за свое? Неужели он думает, что раз он спас мне жизнь, то этим искупил вину за то, что спокойно смотрел на смерть моего отца?
Он, видимо, ожидал, что раз уж он спас мне жизнь, неважно по какой причине, то я рассыплюсь в благодарностях. Черта с два. Если так за меня волновался, не надо было с самого начала обманывать и втягивать меня во всё это.
Ради какой такой великой цели, ради каких принципов нужно было доводить человека до такого жалкого состояния? В отличие от него, хладнокровного, я человек, у которого есть чувства: я верю в искренность, когда ко мне проявляют доброту, и мне больно, когда эта доброта оказывается предательством.
И дело было не только в последних словах папы, просившего верить ему до конца. Честно говоря, где-то в глубине души мне хотелось верить, что он помог мне не из холодного расчета, а потому что я ему нравлюсь.
Да, я прекрасно понимаю умом, что всё еще не могу до конца отпустить эту крошечную веру в Син Чхи У...
Но в конце концов, как бы я ни крутила мысли, больше всего я ненавидела папу, который затеял этот бессмысленный бунт, обреченный на провал, и оставил меня одну в этом мире. А еще я до смерти ненавидела Син Чхи У, который оставался таким же самоуверенным, зная, что я буду ненавидеть его всю жизнь, если он оставит меня рядом с собой таким образом.
— Ты плохой... вы все здесь плохие...
Я рыдала в объятиях Син Чхи У так, что задыхалась от слез, издавая сдавленные звуки «кх-кх». Он продолжал гладить меня по спине, вытирал залитое слезами лицо и поправлял волосы, но не сказал ни слова утешения, даже ради приличия. Он просто позволил мне выплакаться.
Даже когда я, переполненная эмоциями, осыпала его проклятиями, он никак не реагировал. Он крепко обнимал меня, словно понимая, что раз уж я всё равно не сдвинусь с места, то сейчас самое главное — дать мне успокоиться.
— Зачем ты меня запер, ублюдок...!
— Я привез тебя в тихое место, чтобы ты могла восстановиться.
— Какое еще восстановление, что за бред ты несешь.
— Ты лекарства выпила?
— Думаешь, я была в состоянии думать о лекарствах?
Обнимая меня, он прижался губами к моему уху и продолжал уговаривать сладкими речами. Не забывая при этом мягко давить на меня, напоминая, что если я простужусь, похороны придется отложить.
— Давай сначала сядем в машину и поедем домой.
— Я не поеду в твой дом... Если есть что сказать — говори здесь.
— Хватит упрямиться, поехали... тебе надо согреться.
Мои бушующие эмоции начали понемногу утихать. Да, я поплакала вдоволь и выплеснула всю злость. Так что хватит вести себя эмоционально, мне тоже нужно включить холодную голову.
Пока я не убью его прямо здесь и не украду ключи от машины, сбежать всё равно не выйдет. Я даже оттолкнуть его сейчас не в силах...
Пока Син Чхи У ведет себя мягко и пытается меня уговорить, но если так пойдет дальше, он может просто силой утащить меня в машину. Я уже достаточно покапризничала, пора приходить в себя.
Балерина вынашивала план мести более десяти лет, не сдаваясь. Но если спросить себя, смогу ли я так же, ответ будет — нет. Да и ситуации у нас с Балериной немного разные.
У меня нет сил противостоять огромной власти «Пхёнджэ». И, честно говоря, в глубине души меня успокаивала мысль, что даже если я не замараю руки в крови, Пхён Джэ Хо всё равно скоро умрет.
«Ты с ножа начал, ножом и должен закончить».
По сути это было убийство, но судя по разговору Пхён Джэ Хо и моего отца перед его смертью, у папы тоже было рыльце в пушку. Если я начну кричать о несправедливой смерти, могут всплыть старые грехи отца, так что, возможно, лучше сидеть тихо. Нельзя забывать ту окровавленную рубашку отца, которую я видела в детстве...
Мой пылающий от гнева разум постепенно остыл. Как только я решила, что Син Чхи У прав и мне нужно хотя бы провести похороны отца, прежде чем думать о чем-то еще, в голову пришла идея.
— Ты же сказал, что я должна опознать тело папы? Поехали туда. Пообещай, что отвезешь меня в морг, пообещай, что дашь увидеть папу, и я спокойно сяду в машину.
— Ты собираешься прощаться с отцом в таком виде?
— ...
— Давай сначала съездим домой, ты согреешься, обработаем раны, переоденешься, а потом поедем в морг. Как тебе такое?
Процедуру окончательного опознания тела отца в морге я понимала. Но если я поеду к Син Чхи У домой или в какое-то третье место под предлогом переодевания, меня могут снова запереть.
Поэтому я решила, что лучше настоять на поездке в морг прямо сейчас. В этом богом забытом месте ждать помощи от посторонних бессмысленно. Только выбравшись в люди, я получу хоть какой-то шанс на побег.
— ...Едем сейчас. Я хочу поехать прямо сейчас. Я же знаю, что папа ждет меня... как я могу тут прохлаждаться?
Сделав вид, что я смягчилась, я начала давить на жалость, настаивая на том, что поездка в морг — дело, не терпящее отлагательств. Син Чхи У склонил голову, словно оказался в затруднительном положении.
Даже ему было трудно найти предлог, чтобы отказать дочери, желающей поскорее увидеть тело отца. Если он действительно за меня переживал, то вряд ли стал бы и дальше спорить и препираться с продрогшей девушкой в одних шортах посреди заснеженной ночи.
— Пожалуйста... умоляю...
— Думаешь, директор Со сможет спокойно закрыть глаза, увидев тебя в таком виде?
— ...Всё нормально. Сейчас важнее увидеть папу.
К счастью, долгая борьба нервов не затянулась. Мы еще пару раз обменялись фразами: «Едем сейчас» — «Поедем позже», но в итоге Син Чхи У уступил. Он со вздохом кивнул, словно понимая, что выхода нет.
— Хорошо. Тогда едем прямо сейчас.
— Если ты скажешь, что мы едем в морг, а сам отвезешь меня в другое место и запрешь — я никогда в жизни тебя не прощу.
— Я отвезу тебя к отцу. Обещаю.
— Точно?
— Точно. Верь мне.
Ситуация, когда я вынуждена снова довериться человеку, которому нельзя доверять больше всех на свете — это просто комедия всей моей жизни. Я немного помедлила, а затем слегка кивнула в знак того, что готова ему поверить. Увидев это, он мягко отстранился от меня и спросил:
— Сможешь встать? Если тяжело, я понесу на руках? Или на спине?
— Нет, я могу идти.
— У тебя растяжение связок на правой лодыжке. Врач сказал, что лучше какое-то время не ходить...
В день смерти отца он тоже потерял немало крови, сжимая голой рукой лезвие ножа, которым я размахивала. Но видя Син Чхи У, который, кажется, вообще не думает о своих ранах и беспокоится только обо мне, я чувствую, как океан ненависти в моей душе снова начинает волноваться, меняя направление.
Он наверняка снова дурачит меня своим ядовитым, льстивым языком, и всё же я наворачиваю слезы из-за собственной глупости, поддаваясь его влиянию. Уж лучше бы вел себя как конченый ублюдок, чтобы отбить у меня последние остатки привязанности, и я не понимаю, зачем он снова и снова терзает меня этой нежностью.
— Вообще-то, левую я тоже подвернула, когда через забор прыгала. Мне нужно, чтобы ты меня придержал, чтобы я смогла встать... Обе ноги болят.
Услышав мое признание о том, что у меня болят обе лодыжки, Син Чхи У тяжело вздохнул и плотно сжал губы. Было видно, что ему есть что сказать, но он сдержался, не став проявлять жесткость или злость. Наоборот, своими чрезмерно заботливыми действиями он снова и снова расшатывал мою ненависть к нему.
— Держись крепче.
— Отпусти. Пусти, кому говорю. Ты чего?
— Только до машины.
— Ах ты ж гад. Не трогай меня!
Он схватил меня за руку, побуждая подняться, и я машинально начала вставать. Но стоило мне опереться обеими ногами о землю, как он просто взял и поднял меня на руки.
— Я сама дойду, опусти меня!
— Тут лестница, сиди смирно.
— Опусти меня, говорю...
Одной крепкой рукой мужчина надежно обхватил меня за спину и плечо. Другую руку он просунул мне под колени, уверенно и стабильно держа меня на весу.
Пусть нас никто не видел, мне было стыдно и совершенно не хотелось вот так непринужденно прикасаться к нему. Но он, молча держа меня на руках, уже спускался на первый этаж.
